— Выслушайте меня терпеливо, — сказала она, — мне и то будет нелегко собраться с силами и высказать все, что я чувствую. Печальная ваша повесть так меня взволновала, что я не могу еще собраться с мыслями. Одно лишь сделалось мне совершенно ясно: в вашем прошедшем нет ничего такого, что могло бы оттолкнуть меня от вас. Напротив того, в продолжение вашей исповеди я постоянно испытывала себя — и нашла, что люблю вас еще сильнее, чем вчера, и знаю также лучше, почему именно люблю вас. Впрочем, об этом и говорить нечего, так как сердце мое достаточно старо, чтобы знать, почему оно кого-нибудь любит даже в том случае, если моя голова и не может сразу сообразить это. Поэтому, мой друг, я совершенно серьезно объявляю вам, что не перестану вас любить из-за того только, что вы несколько лет тому назад несчастным образом ошиблись, сочтя, например, какую-нибудь личность лучше, чем она была на самом деле. Вам также незачем переставать любить меня, — если вы только вчера не сделали второй ошибки, которая для меня во всяком случае будет печальнее, чем первая.
Юлии не удалось договорить последние слова, так как счастливец бросился к ней на шею и зажал ей рот своими поцелуями. Он прижал девушку к себе с трепетным порывом и долго, долго держал ее в своих объятиях, пока наконец она не начала умолять о пощаде.
— Нет, — прошептала она, тихо отталкивая его, — оставь меня, милый, или я возьму слова свои назад; нам обоим следует дать себе время на испытанье. Сиди смирно, вот тут против меня, оставь мои руки и попытайся понять то, что я тебе скажу. Видишь ли, мой друг, твоя возлюбленная девушка уж опытна, настолько опытна и рассудительна, что как ей это теперь ни тяжело, она все-таки же не теряет еще голову и сохраняет благоразумие за двоих. Я уже сказала, что не отказываюсь от счастья принадлежать тебе из-за того только, что ты не свободен. Я люблю тебя за многое, что знаю и вижу в тебе, а также и за деликатность, с которою ты относишься к так сильно оскорбившей тебя женщине! Люблю тебя за то, что не хочешь разорвать брака судебным порядком, хотя имеешь к этому полную возможность; люблю тебя наконец за то, что ты так сильно любишь ребенка, что не хочешь пожертвовать им даже ради свободы. Потребовалась ли бы в действительности такая жертва, это — другое дело. Что касается до меня лично, то что бы там ни случилось, явится ли к нам на помощь человеческое правосудие или нет, я знаю, что отныне и навсегда вся моя жизнь будет посвящена тебе. Если бы даже я захотела, то все же никогда более не могла бы принадлежать себе. На все другие соображения не стоит обращать внимания. Вероятно, можно отыскать где-нибудь на свете такой уголок, где мы могли бы спокойно наслаждаться своим счастьем. Но предварительно ты должен еще узнать меня. Не улыбайся и не говори глупостей, которые я все вперед знаю. До сих пор ты действительно не знаешь меня такой, какова я на самом деле, тогда как я знаю тебя, потому что видела твою работу, знаю прежнюю твою жизнь. Притом же женщина, в течение тридцати одного года наблюдавшая свет, всегда может лучше понять человека, чем мужчина, да еще к тому же художник, которого хорошенькое личико может всегда до некоторой степени сбить с толку. Милый мой, подумай только о том, что через десять лет я буду старухой, которая не будет уже годиться для того, чтобы служить моделью для твоей Евы. На что я тебе тогда буду, если мое внутреннее «я» не сделается для тебя необходимым и не будет тебе казаться достойным любви и уважения? Потому-то и надо, чтобы мы подождали по крайней мере год. Поверь, что мне дорого стоит наложить на себя такую епитимию. Ужей так прошло для меня невозвратно так много хороших, молодых дней! Остаться еще на год невестой для меня жестоко! Но чем сильнее я тебя люблю, чем несчастнее буду, если ты не выдержишь этого испытания, — тем более я должна настаивать на его необходимости. Разве я не должна притом завоевать сердце твоего ребенка, чтобы он не чуждался той, которую должен будет называть своей матерью?
Юлия бросила на Янсена взгляд, полный задушевной ясности и нежного чувства, и подала через стол руку, которую тот так сильно сжал, что девушка, смеясь, стала отнимать ее прочь.
— Ты, может быть, права, — серьезно сказал он. — По крайней мере, я думаю, что ты обсудила все лучше и вернее меня; кроме того, я так ошеломлен неожиданным счастьем, что ты можешь заставить меня сделать все, что тебе угодно. Боже мой! Когда вспомнишь, в каком настроении пришел я к тебе, считая себя осужденным, погибшим человеком… а теперь… а в будущем…
Янсен хотел снова встать. Казалось, его манило место у ее ног, занимаемое собакой. В это время в прихожей они услышали голос старого Эрика, уверявшего с досадой, что барышня никого не принимает.
— Это до меня относиться не может… — возразил кто-то. — Я поверю в том только случае, если она сама мне это скажет.
— Анжелика! — вскричала Юлия. — Разве мы можем не поделиться с ней нашим счастьем?
