Грустный, направился он на следующее утро в контору и покинул ее, под какими-то вымышленными предлогами, раньше обыкновенного. Он вышел в надежде застать Розенбуша, наконец, дома. Но маленькая, бедно и беспорядочно убранная комнатка батального живописца была пуста.
— Не совершил ли он в порыве отчаяния какого-нибудь безумного шага, не покинул ли города или даже…
Эльфингер очень любил этого доброго малого и потому был все еще сильно встревожен, когда подымался вечером вторично по мрачной лестнице своего жилья. Но там его ожидало убедительное символическое доказательство того, что друг его еще жив. Большая рыночная корзина стояла посреди стола, с длинной полосой бумаги, наподобие аптекарского рецепта; на ней можно было прочесть следующие слова: «Слабительное для бедных художников, принимать по мере надобности. Аптека, Кожаная Перчатка».
Но в корзине не было ничего, кроме записной книжки, в которой вчера ночью еще одинокий скиталец записывал свои жалобные излияния. Актер не успел еще дочитать последних строф, как дверь отворилась и вошел Розенбуш с такою торжественностью и таким страдальческим выражением на лице, что на него нельзя было смотреть без смеху. Заметив, что Эльфингер снова способен оценить весь юмор этого положения, у него точно гора скатилась с плеч. Он быстро подошел к приятелю, протягивая ему обе руки, и воскликнул:
«О, странник, выпей кружку
И помолись за него!»
— Но пойдем, сердечный друг, будем выше судьбы; и «хотя добродетель в мужчине не отвергает слез»…
— Стало быть, действительно, нет более никакой надежды?.. — прервал его Эльфингер, закрывая книжку.
— Никакой, раз навсегда! Разве на закате дней моих со мной сделается еще одно превращение, и я начну срисовывать скотов, или возвращусь в утробу матери и рожусь снова на свет учеником Пилоти.
Представь себе, Socius,[25] только вчера еще, за час до моего визита, папаша, этот прямодушный фиванец, попал на собрании художников в лапы одного моего хорошего приятеля, который продержал ему длинную и сильную речь о цветущем финансовом положении художества в нашем дорогом Мюнхене. Стадо овец, проданное только что за 8000 гульденов, и пара кроликов, рисованные молодым поляком или венгерцем, из которого великий волшебник и маг Пилоти образовал знаменитость и картины которого продаются прямо с мольберта, за неимоверные суммы, послужили поводом обоим мещанам сочинить собственную эстетику, которая так же неоспорима, как и математика. Что может быть убедительнее красноречия цифр?!
Вывоз раскрашенного полотна из этого доброго города принял в последние годы такие величественные размеры, что превышает в настоящее время даже вывоз дубленой кожи, и это внушает уважение к искусству даже обиженному музами отцу Нанни. Если б я сумел изобразить, как мочится корова, или передать какой-нибудь безобразный исторический факт, то мне, разумеется, готовы были бы преподнести мою возлюбленную на подносе, на батальную же живопись, напротив того, «спроса нет».
— Сколько вы выручаете ежегодно за свое старомодное искусство? — спросил меня перчаточник.
Ну, я солгал и назвал неслыханную при моих обстоятельствах сумму. Тогда чудовище расхохоталось мне в лицо. Он слышал от одного художника, пишущего животных, что тот выручил ровно вдвое за одну баранью голову; правда, что, смотря на нее сквозь лупу, можно было судить о достоинстве шерсти. Но тут я уже более не выдержал, мой темперамент вошел в свои права, и я пустился в не совсем приличную случаю игру слов.
К несчастью, за дверью послышался смех, вызванный одной из моих плохих шуток, которая осталась еще в долгу за папашей. Та, до которой касалось дело, по-видимому, не могла совладать с своим нетерпеливым любопытством и подслушивала за дверью. Я же…
Он вдруг запнулся. Его глаза совершенно невольно остановились на соседнем окне, и то, что он там увидел, заставило его позабыть конец своего отчета.
У затворенного окна показалась прежде прелестная головка молоденькой девочки, затем мелькнули две маленькие ручки, которые накинули на шелковые волосы соломенную шляпку и поспешили раскрыть окно; головка, по-видимому, совершенно серьезно исследовала небо, чтобы узнать, грозит ли оно дождем или обещает остаться таким же ясным и безоблачным.
У другого окна, влево от первого, показалась в то же время стройная фигура, по-видимому, тоже куда-то собиравшаяся; она сложила свое шитье, замкнула его в столике и затем открыла окно, чтобы освежить цветы вечерним воздухом. Пока веселый взгляд первой, с быстротою молнии скользя кругом, долетел до обоих холостяков, подавая едва заметный знак подлетевшему к окну Розенбушу, вторая сестра держала себя строго в стороне от всяких подобных светских уловок и отошла от окна, сказав младшей сестре что-то такое, чего Розенбуш, несмотря на растворенные окна, не мог расслышать.
— Эльфингер! — воскликнул художник. — Это была только фальшивая тревога. Песенка далеко еще не спета, и я готов биться об заклад, что глава, которую мы теперь разыгрываем, будет далеко не самая скучная во всем нашем удивительном романе.
