— Боже мой, — залепетала она, — что вы делаете! Пожалуйста, оставьте меня! Это не должно, это не может случиться! Никогда! Никогда! Тайна, которой я не открою ни одному человеку, даже…
«На духу!» — хотела она прибавить. Но, как бы сама испугавшись этого, она снова углубилась в молитвенник.
— Жалкий, презренный, слабодушный, мелкий мир! — свирепствовал Розенбуш по ту сторону на скамье. — Впрочем, ведь совершаются же еще мужественные и смелые подвиги? О, Нанночка, как было бы хорошо, если б я прилетел на своем ретивом коне ночью, к замку твоего отца, ты бы спустилась по веревочной лестнице из окна на вышке, поместилась бы сзади меня, и мы умчались бы в далекие, далекие страны. Теперь же…
— Хм! Теперь зато у нас есть железные дороги, — прошептала она насмешливо.
— Девочка! — воскликнул он задыхаясь, — ты серьезно говоришь это? Ты бы могла — у тебя бы хватило смелости? О, бесценная Нанни, если б я захотел увезти тебя, ты любишь ли меня настолько, чтоб последовать за мной на край света?
Она покачала головой. Послышалось как бы сдержанное хихиканье.
— Боже упаси! — отвечала она, — нам стоит доехать только до Пасинга. Папаша прокатил бы тогда мимо нас. Или как это сделали уже двое: вышли из дому, взобрались на колокольню Святого Петра, там спрятались у сторожа и смеялись над людьми, которые, на поисках за ними, изъездили все окрестности.
— Нанночка, — ты бы хотела? О, какая счастливая мысль! Завтра, если ты говоришь серьезно, завтра вечером, в это время…
На этот раз она рассмеялась действительно, но осторожно, прикрывши рот платком.
— Перестаньте, — сказала она, — ведь все это только пустая болтовня! Об этом не может быть и речи — мать умерла бы с горя — и, кроме того… впрочем, пора домой, Фанни уже встала.
Она поспешно углубилась в молитвенник, чтобы поскорей покончить молитвы. Он же, возбуждаемый любовью, жаждой подвигов и таинственным, окружавшим их мраком, страстно шептал:
— И ты хочешь расстаться со мной таким образом? Ни одного — даже украдкой. О, Нанни! Ты совершила бы приятное Богу дело. Один поцелуйчик в честь…
Девушка словно оцепенела, так неподвижно стояла она на коленях с закрытыми глазами. Затем она сделала движение, как бы желая встать, но при этом молитвенник соскользнул со скамьи и упал между ней и ее рыцарем. Она быстро нагнулась, чтобы поднять его, и так как он не мог не сделать того же, то ничего не могло быть естественнее, что их лица коснулись, в глубоком мраке, так близко друг к другу, что он успел напечатлеть летучий поцелуй на круглой ее щечке.
Она, кажется, даже не заметила этого.
— Благодарю вас, — сказала она подымаясь и принимая книгу, которую он любезно предложил ей. — Покойной ночи! Но теперь вы не должны идти за нами вслед!
Она сказала это тоном, который заставлял сильно сомневаться в серьезности ее желаний. При этом она встала и быстро отошла от скамейки, спеша к сестре, которая с опущенными глазами ожидала ее у чаши со святою водою.
Набожно преклонившись перед главным алтарем, обе стройные девушки окропили себя еще раз святою водою и покинули церковь, как и вошли, с опущенными вуалями и молитвенниками в руках.
Пять минут спустя и Розенбуш под руку с актером выходил из главных дверей. Батальный живописец бросил единственную остававшуюся у него монету, ценою в несколько грошей, в шляпу хромого нищего.
— Пресвятая Богородица, — воскликнул он, — жизнь все же хороша, даже несмотря на всех живущих в мире перчаточников!
— Куда мы идем? — спросил его мрачно настроенный приятель, у которого тайна его возлюбленной прогнала всякую любовь к жизни.
— На колокольню Святого Петра, благородный Социус. Я должен еще сегодня вечером познакомиться с ее сторожем и высмотреть для этого удобный случай. Мало ли на какие приключения может натолкнуть нас нечистая сила, и тогда такие высокие друзья и покровители могут пригодиться.
