Обе, по-видимому, были в самом набожном настроении духа и, уткнувши носик в раскрытый молитвенник, самым добросовестным образом перебирали четки маленькими ручками. Но они не успели еще докончить «Отче наш», как места около них были заняты двумя новыми добровольными участниками их набожности. Вправо от прохода, рядом с вздрогнувшей Фанни, опустился на колени Эльфингер. На противоположной стороне осторожно уселся на скамейку Розенбуш, рядом со своим светским ребенком, который, по-видимому, даже не заметил его присутствия.
Все бормочущие, кашляющие и нюхающие табак бабушки, бывшие в церкви, видимо, нисколько не интересовались симметрическими группами, занятыми самими собой, и только одно круглое, багрово-красное лицо патера, стоявшего на коленах в боковой нише, и при свете единственной восковой свечки, с высоко приподнятыми на лоб очками, прилежно читавшего в книжке, по-видимому, было вдруг оторвано от чтения. Очки быстро скользнули на нос, а маленькие глаза старались проникнуть полумрак, окружавший обе красные колонны.
— Неужели это ваше серьезное намерение, — шептал Эльфингер, почти касаясь губами уха своей соседки. — Вы хотите отказаться от этого прекрасного мира и заживо похоронить себя в монастыре? Вы — такая молодая, такая прелестная, созданная для того, чтобы быть счастливой и сделать счастливыми других?!
Глубокий вздох был единственный полученный им ответ. В то же время девушка незаметно отодвинулась от него на полвершка и еще больше углубилась в молитвенник своим тонким и длинным носиком.
— Фанни, — снова прошептал он, после небольшой паузы, — что такое ужасное видели или пережили вы в этом мире, что он так опротивел вам? Или вам дышится легче воздухом этой молельни, чем чистым и вольным воздухом лугов и полей? Или думаете вы, что найдете в монастыре более чистых и хороших людей, чем здесь, в этом мире?
— Пресвятая Богородица, моли Бога за нас и теперь, и в час нашей смерти. Аминь! — пролепетала, крестясь, девушка.
— И вы думаете, что я на этом успокоюсь? — шептал, в свою очередь, Розенбуш своей соседке. — О, божественная Нанни, вы не знаете меня! Если батальный художник и не жиреет, благодаря своему искусству, то оно делает его сильным, мужественным и непобедимым! Вы увидите, на какое геройство я еще способен, предположив, конечно, что вы останетесь мне верны. Или вы, может быть, сомневаетесь во мне?
Помолчав немного, она бросила на него искоса шаловливый взгляд и прошептала едва слышно:
— Пойдите, ведь вы только шутите. Это было очень нехорошо с вашей стороны, что вы пришли за нами сюда. Я должна прочесть еще шесть раз «Отче наш», а вы вводите меня только в грех.
— Напротив, грешно со стороны вашего отца, дорогая Нанночка, что он держит вас в затворничестве, точно монахиню, и позволяет ходить только в церковь, точно будто молодая девушка должна быть какой-то олицетворенной набожностью. Когда же и веселиться, как не в молодости? Не правда ли, Нанни, что если бы отец не был вчера так суров, и я, вместо того чтобы сидеть тут в мрачном углу, имел право сидеть рядом с тобою там на мягком диване и громко рассказывать тебе всякий любовный вздор, а сестре твоей, которой поручено было бы нас сторожить, пришлось бы отлучиться в кухню по хозяйству, и…
Красное круглое лицо в нише приняло в высшей степени недовольное выражение, так как обе головы внизу у подножия колонны наклонились так близко, что касались друг друга волосами. Им было достаточно только шевелить губами, чтобы понимать друг друга. По ту сторону прохода коленопреклоненные все еще находились на почтительном расстоянии друг от друга, что, однако, не мешало им не проронить ни одного слова из своего шепота.
— Я знаю, что мне нечего рассчитывать на особенное счастье, — шептал Эльфингер. — Я бедный калека. Если вы возразите мне, что со стороны одноглазого величайшая дерзость молить о благосклонности прекраснейшие глазки, когда-либо читавшие молитвенник, то я найду это совершенно справедливым. Да, вы сделаете мне даже одолжение, Фанни, если скажете мне это, если сознаетесь, что человек, подобный мне, никогда не приобретет вашей любви. Я постараюсь тогда образумиться, то есть покину всякую надежду. Хотите ли оказать мне это одолжение?
Последовало глубокое молчание. Девушка, по-видимому, вовсе не была расположена дать ему такой ответ.
— Вы жестоки! — продолжал он. — Вы не хотите сказать, должен ли я жить или умереть; но что вам до меня? Если б я мог предположить, что вы будете счастливы… о, Фанни, я тогда отказался бы от своего чувства и провозгласил бы раем монастырь, в котором бы вы жили, довольные своей участью. Но мне страшно подумать о том, что вы пожалеете о вашем шаге, когда уже будет поздно, и найдете, что лучше было бы жить даже с таким некрасивым, невзрачным и незнаменитым мужем, как я, который любил бы вас более всего на свете, носил бы вас на руках и ради вас забыл бы весь мир…
При этих последних словах он так возвысил голос, что она испуганно осмотрелась и сделала знак, как бы умоляя его успокоиться. При этом она невольно приблизилась к нему.
