Он не кончил. Лишь только он вышел на освещенную солнцем улицу, как мимо него пронесся экипаж, промелькнула серебристо-серая вуаль — и все мысли барона снова обратились к Ирене. Это не могла быть она, сегодня это было невозможно. Но если б завтра, по возвращении с загородной прогулки, она бы прокатила вот так же мимо него и узнала бы его — что тогда? Что должна была она подумать? Что он последовал за нею, ища случая снова сблизиться? После того, как она ему отказала! Скорее все другое, чем это подозрение. Если он и не сознавал себя совсем правым, то все же чувствовал себя слишком уязвленным и оскорбленным для того, чтобы решиться сделать первый шаг к сближению. Даже подать повод в такому предположению казалось ему унизительным. Он так хорошо знал ее гордый нрав, что нисколько не сомневался в том, что она его вовсе не отыскивала и даже не имела ни малейшего предчувствия, что он может находиться здесь. Он опасался только одного, что Ирена при одном предположении, что он может быть в одном с нею городе, откажется от всех прежних планов, будет настаивать на немедленном выезде из города и скорее подвергнется всем неприятностям итальянского лета и опасностям болезни, чем решится вызвать подозрение, будто она сама сознает, что зашла слишком далеко, и желала бы, чтобы известное письмо никогда не было написано.
Чтобы выйти из этой дилеммы, с его стороны было бы всего проще и благороднее самому тотчас же уехать из Мюнхена. Эту мысль, однако, он скоро отбросил как совершенно несбыточную. Им овладело вдруг страстное лихорадочное влечение к искусству, сильное сознание долга, относительно Янсена и собственной будущности. Ему казалось до такой степени постыдным посвятить своего друга в причины, побуждающие его снова покинуть занятия, что он поспешил кратчайшим путем в мастерскую, как будто там он чувствовал себя в совершенной безопасности от всяких искушений и соблазнов.
У него был еще целый день впереди, стало быть, имелось достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать свой образ действий и принять какое-нибудь решение.
Войдя во двор, он увидел экипаж, только что остановившийся у подъезда. Зная, что это не могла быть она, он тем не менее смутился и спросил у привратника, что это были за посетители.
— Дама не то чтоб молодая, но и не старая, в сопровождении двух господ, они разговаривали между собой по-французски.
Ответ этот вполне удовлетворил Феликса, и, не задумываясь более, он отпер дверь и вошел в мастерскую Янсена.
Посетители стояли перед группой наших прародителей, обернувшись спиною ко входу, и потому не заметили вошедшего барона. Янсен приветствовал его взглядом, а старый Гомо медленно поднялся с своей тигровой шкуры, чтобы приласкаться к старому знакомому. Не замеченный посетителями, Феликс мог внимательно рассмотреть их. В чернокудром юноше, который, сильно жестикулируя, показывал на группу и, казалось, силился сообщить даме свой восторженный энтузиазм, — он тотчас же узнал молодого грека, виденного им в раю. Стоя неподвижно и безмолвно перед группою, дама смотрела на нее сквозь лорнетку и, казалось, вполне предалась созерцанию. Костюм ее был прост, но изящен. Сама она была среднего роста, не особенно хороша и не очень молода, так, по крайней мере, казалось Феликсу, к которому она стояла в полупрофиль. Тем не менее лицо ее бросалось в глаза матовым цветом, умным выражением и слегка вздернутыми губами.
Достаточно было одного взгляда, чтобы узнать в ней славянский тип, даже прежде чем она стала выражать Янсену свой восторг и удивление, со свойственным только русским и полякам мягким произношением.
Другой ее спутник воспользовался первой паузой, чтобы вставить и со своей стороны словечко. Это был небрежно одетый, тощий, высокий, уже зрелых лет мужчина. При каждом слове он поворачивался во все стороны своим длинным торсом и как-то особенно многозначительно и важно поводил бровями. Его произношение было тоже иностранное; но в продолжение разговора выяснилось, что он природный немец и только вследствие долгого пребывания в России приобрел славянский акцент. Он назвал себя любителем искусства и профессором эстетики и рассказал, что во время научной поездки в Италию и Францию, к своему величайшему удовольствию, он встретился в отеле совершенно неожиданно с графиней, с которой еще в Берлине успел познакомиться как с замечательной любительницею искусства. Не бывав еще в Италии, он тем не менее говорил о тамошних живописцах и скульпторах с чрезвычайной уверенностью. Впрочем, даже в мастерской Янсена, казалось, он не видел ничего такого, для чего у него не было бы готовых формул.
Стефанопулос между тем увидел Феликса и поспешил представить его даме. Она с очевидным удовольствием остановила свои проницательные темные глаза на стройной фигуре молодого человека, спросила его, давно ли он имеет счастье быть учеником такого великого художника, и изъявила желание видеть собственные его работы, в чем Феликс вежливо, но тем не менее решительно ей отказал.
