— Ты несправедлив к ней, она тобой интересуется потому именно, что ты вселяешь ей к себе уважение и, быть может, даже некоторый страх. По крайней мере, мне в этих дамах нравится именно то, что они увлекаются всеми сильными, могучими и способными создать хоть что-нибудь.
— Как же, — рассмеялся Янсен, — только до тех пор, пока эта сила не очутится под их маленьким, беспокойным башмачком: тогда ей, этой силе, прописывают чистую отставку. Нет, милейший, эти кометы неразборчивы только потому, что необходимо должны заботиться о приращении своего хвоста. Я готов побиться об заклад, что она не пренебрежет даже нашим безобидным Розенбушем и постарается привлечь его в свою свиту. Впрочем, что нам до этого! Пусть поступает, как хочет и как может. Но где ты пропадал эти дни? И где находишься ты в эту минуту? Ты уставился на визитную карточку этой русской, точно будто твой дух внезапно перенесся в Сибирь!
— Пустяки! — отвечал, заикаясь, Феликс, кладя карточку снова на место (он прочел на ней название того же отеля, в котором жила Ирена). Графиня Н. Ф. — уверяю тебя, это имя мне совершенно не знакомо. Пойдешь ты туда сегодня вечером?
— Может быть, если ничто особенное не помешает. Мне стало теперь решительно все равно, с какими людьми ни сталкиваться с тех пор…
Он запнулся, невольно обратился к маленькой статуэтке и, после небольшой паузы, продолжал:
— Слушай, с тех пор, что мы с тобой расстались, произошло многое. Разве ты не видишь во мне никакой перемены? Я думаю, что помолодел, по крайней мере, лет на десять.
Феликс пристально посмотрел на него.
— Никто не обрадуется этому более меня, старина. Так как мы раз уже заговорили об этом, то я скажу тебе, мне было до известной степени тяжело найти в тебе совершенно иного человека, чем того, которого знал десять лет тому назад. Я всегда думал, что ты сам отчасти виноват в твоем отчуждении от меня. Если бы ты стал снова прежним!.. Но могу я узнать, как все это случилось?
— Пока еще нет! — отвечал скульптор, с видимым волнением пожимая протянутую ему Феликсом руку. — Я еще не имею на это позволения, хотя самому страшно хочется поделиться с тобой этою тайною и раскрыть перед тобой душу. Но поверь мне, мой дорогой, скоро опять все пойдет хорошо. Безжизненный, сухой кол пустил весною опять свежие, зеленые ростки. Зима была несколько продолжительна, немудрено, что и тебе казалось немного холодно.
Стук в двери прервал беседу приятелей. За дверью раздавался голос батального живописца, настойчиво и оживленно требовавшего, чтобы его впустили.
Янсен отодвинул задвижку, которую только что перед тем с нескрываемою досадою задвинул за профессором эстетики, и впустил Розенбуша.
— Ну что? — воскликнул вошедший, — что скажете вы об этом небесном явлении? Божественная женщина! Она ведь тоже заходила к вам? Как метко каждое ее слово, как она предугадывает самые сокровенные мысли и намерения! Невольно стоишь перед нею как дурак с широко разинутым ртом и только знаешь, что киваешь ей головой! В моем «Сражении при Лютцене» она не пропустила ни одного лошадиного копыта, чтобы не выразить глубокого осмысленного понимания живописи, и если бы она осталась на более продолжительное время в Мюнхене, то непременно стала бы наведываться ко мне, «чтобы видеть меня за работой». Она говорила, «что я стою на совершенно верной дороге»; что «искусство — это: деятельность, страсть, волнение, борьба на жизнь и на смерть», и еще многое такое, что готово уже было сорваться с моего языка. Чертовски умная женщина! Она словно предугадывала и похищала мои собственные мысли. Спутник ее — тоже, кажется, человек, вполне понимающий дело. Вы, конечно, приглашены на сегодняшний музыкальный ее вечер… Я должен захватить с собою флейту, но не буду таким дураком и не отважусь играть в присутствии северной Семирамиды искусства и ее генерального штаба, состоящего из одних только виртуозов. Чему же вы смеетесь?
— Мы смеемся лишь над быстрыми успехами этой любительницы искусства в уразумении того, на что вынуждают ее обстоятельства, — отвечал Феликс. — Здесь внизу она объявила, что истинное искусство заключается в спокойствии. Поднявшись же на одну лестницу, при одном только взгляде на «Сражение при Лютцене», ее озарила мысль, что искусство не что иное, как борьба и волнение. Вы вызвали быстрое превращение, Розенбуш. Если бы оно только было прочно!
Батальный живописец, казалось, на этот раз совершенно не понимал сущности комической стороны этого дела.
— Все равно, — сказал он, — мне чертовски хочется продолжать это знакомство. Отчего бы умной женщине и не быть разносторонней? Итак, барон, в восемь часов вечера я зайду за вами. Жаль, что я именно теперь так себя обкарнал! В конце концов, я бы внушил ей большее уважение своею прежнею романическою куафюрой, чем этим римским нарядом, в котором я ни дать ни взять голая опаленная мышь. Впрочем, лишь бы только не покидала меня бодрость духа, а то, в крайности, меня всегда может выручить бархатная куртка.
