Ровно в восемь часов Розенбуш вошел в комнату Феликса. Он был в самом парадном своем костюме, который одевал только в чрезвычайных случаях. Правда, складки его фиолетовой бархатной визитки переливали живописными оттенками, указывавшими на достаточную древность материи. Но тот, кто знал, что одеяние это выкроено из придворного платья известной в летописях истории графини Тилли, тот смотрел на него с благоговением, тем более что оно как нельзя лучше шло к лицу нынешнего его краснощекого владельца. Вокруг шеи он повязал бабочкой белый, безукоризненной чистоты галстучек. Белый жилет, бесспорно, немного пожелтел, а черные брюки местами побелели. Несмотря на это, Розенбуш, своим высоким старомодным цилиндром под мышкой и парою белых, еще сносных, лайковых перчаток в руке, произвел, войдя в комнату Феликса, такое приятное впечатление, что барон почувствовал себя вынужденным сказать ему что-нибудь лестное по поводу туалета.
— Надо доказать миру, что портной должен учиться у художника, а не наоборот! — отвечал живописец, с торжественной серьезностью становясь перед зеркалом и слегка ероша волосы.
— Конечно, — продолжал он, — вы еще не совсем сбросили со своих плеч барона. Верьте мне, платье, право, делает человека: в блузе кажешься совсем другим, чем в элегантном наряде, сшитом по самой последней моде. Разве мы все не играем какой-нибудь роли? Спросите Эльфингера, и он вам скажет, что актер вполне проникается духом своей роли лишь тогда, когда облачается в соответственный костюм. Я, например, в обыкновенном платье чувствовал бы себя настолько ничтожным, что не был бы в состоянии взять в руки кисть; напротив того, вот в таком и даже еще в лучшем туалете я так же весело говорю свое anch’io,[30] как и более великие люди. Но вы не трогаетесь еще с места… или, быть может, хотите произвести более сильное впечатление поздним приходом?
Феликс успел между тем снова впасть в меланхолическое настроение. Он отвечал, что получил неблагоприятные вести из дому и потому не расположен посещать общество, просил Розенбуша извиниться за него, — да, впрочем, какое дело графине до него, такого неизвестного, еще не составившего себе имени новичка?
— Как, — воскликнул батальный живописец, — вы хотите отправить меня одного в волшебный сад этой Армиды, тогда как я рассчитывал на то, что вы, в случае нужды, меня выручите? Янсен, наверное, придет поздно, если только он вообще придет. Нет, мой друг, вы знаете, я употребляю столько мужества на полотно, что мне его остается слишком мало для гостиной… поэтому — бок о бок, рука в руку с другом и товарищем по оружию, или я заползу в первый попавшийся футляр от виолончели и нанесу посрамление всему раю!
Он принудил то смеявшегося, то сопротивлявшегося Феликса приодеться и потащил его с собою и даже на улице держал его крепко за руку, точно боялся, чтоб тот как-нибудь не ускользнул. Феликсу, собственно говоря, это насилие было очень приятно. Он стыдился своей трусости посетить дом, в котором остановился предмет его прежней любви, даже в день отсутствия Ирены. В сообществе веселого спутника Феликс несколько рассеялся от тоски, давившей его с тех пор, как он узнал о пребывании Ирены в городе, а рассказы о недавних приключениях Розенбуша в ролях отверженного жениха и счастливого любовника окончательно возвратили ему веселое расположение духа. Он поддразнивал живописца тем, что его ветреное сердце, вместо того чтобы подобно обжегшемуся ребенку остерегаться огня, хочет опять опалиться у нового пламени, — и Розенбуш, тяжело вздохнув, с ним согласился.
— Собственно говоря, — сказал он, — для меня, ничтожного бедняка живописца, которому приходится выслушивать всякие глупости со стороны какого-нибудь перчаточника, эта графиня вовсе не так опасна, чтобы из-за нее нельзя было переступить некоторые общепринятые границы. Если этой чертовской женщине, действительно, взбредет в голову дурь похитить нашего брата и увезти с собою в Италию или Сибирь, — то она сама ведает, что творит, и мы можем спокойно отдаться на волю Божию.
Болтая таким образом, дошли они до отеля, в первом этаже которого целый ряд освещенных окон еще издали указывал, где именно расположилась со своим штатом властительница всех искусств. Надвинув на глаза шляпу, Феликс с такою поспешностью взбежал на лестницу, что Розенбуш, совсем запыхавшись, отстал от него.
— Странный вы, право, человек, — обратился он, смеясь, к Феликсу, которого догнал уже наверху. — Чтобы вытащить вас, приходится употреблять всякие уловки, а затем вы так спешите, точно не можете прийти довольно рано на место.
Феликс не успел ему ответить, так как в эту минуту слуга отворил двери и они вошли в довольно большую залу, где только что замолкли последние звуки шопеновского ноктюрна, которым сама хозяйка открыла вечер.
