Очень возможно, что нашедшая картину особа, которую Розенбуш застал ночью на месте преступления в саду рая, возвратила ее художнику; что графиня увидала эту картину в мастерской и нашла пикантным выставить у себя рисунок, изгнанный критиками мужчинами, за слишком откровенную наготу. О, эти графини! Эти русские барыни!
Разве не была также открыта дверь, ведущая в третью комнату, которая была не более не менее как святыня — спальня хозяйки дома? Комната освещалась висячей лампой, свет которой, проходя сквозь красное стекло, бросал на все, преимущественно на постель, завешенную вышитою кисеею, какой-то таинственный оттенок. У кровати в кресле покоился неподвижный, едва заметный издали, женский образ. Розенбуш, бывший сегодня в особенно смелом настроении духа, вступил уже несколько шагов в это святая святых, когда вдруг почувствовал устремленный на себя чей-то проницательный взгляд. Он ощутил то же самое, как если бы встретил впотьмах сверкающие глаза кошки. Смешавшись и пробормотав какое-то извинение, он поклонился немой, неподвижной фигуре и поспешил обратно в залу.
Музыка между тем смолкла и в зале снова раздавался говор на разных языках и тонах. А Феликс все еще стоял неподвижно в дверях, одиноко и неприступно, как будто не понимая того, что вокруг него делалось.
— Вы были не в особенно любезном расположении духа, — услышал он голос батального живописца, — или же не вступали в разговор с этой прелестной особой, чтобы не затемнить меня? Если бы вы рассмотрели ее ближе, то вряд ли оказались способным к такому, до известной степени оскорбительному для моей милости, великодушию. Прелестное дитя, скажу я вам, и притом чрезвычайно своеобразна. Без лести, я надеюсь, что внушил ей не совсем выгодное мнение о мюнхенских художниках.
Если б мое сердце было еще свободно!.. Но видели вы, что стоит там на станке? Ну уж этот Стефанопулос! Каков? Посмотрите, как он там, почти лежа на рояле, следит глазами за графиней и корчит притом такую рожу, точно он Ессе homo[33] с Афонской горы. Экий дьяволенок!
— Что она спрашивала обо мне? — сказал вдруг Феликс, как бы очнувшись из своей задумчивости.
Он провел рукою по лбу, на котором выступил холодный пот, и глубоко вздохнул. Стройный образ Ирены только что скрылся из залы, после живой, но тщетной попытки графини удержать ее.
— Спрашивала ли она о вас? — повторил художник. — Само собою разумеется. Такой молчаливый рыцарь, так углубляющийся в себя при встрече с молодой девушкой, не может не возбудить ее любопытства.
— Ну а вы — что говорили вы обо мне?
— Я старался, как умел, извинить вас, говоря, что вообще вы гораздо любезнее с женщинами.
— Благодарю вас, вы действительно очень добры, Розенбуш! Ну, а она, — что она на это?
— Ну, что вообще говорят в таких случаях? Впрочем, она не казалась особенно огорченною. Она, вероятно, подумала, что ее красота немножко вас смутила, ну а на это никогда и никакая женщина не сердится. Я знаю женщин, поверьте. Потом я ей говорил о… Но вот идет Янсен, пойду поздороваюсь с ним.
Было уже поздно, когда явился Янсен. Он по обыкновению провел вечер у Юлии и затем проводил до дому Анжелику. Последняя всякий раз жаловалась на то, что принуждена разлучать двух любящих людей. Но Юлия настаивала на том, чтобы Анжелика продолжала над ней свою опеку в течение этого пробного года.
Анжелика уступила требованиям Юлии и сумела поставить себя так, что придавала своим присутствием свиданию любящихся особенную прелесть. Янсен все еще находился под впечатлением своего счастья, когда входил в залу графини. В зале воцарилась внезапная тишина; взоры всех были обращены на него; он же, по-видимому, ни на кого не обращал внимания, никого не замечал, кроме спешившей к нему навстречу хозяйки дома, которой он пожал руку. Она приветствовала его с изысканною любезностью, тотчас же завладела им и в наказание за поздний приход намекнула о каких-то более старинных и законных правах, перед которыми ее собственные, без сомнения, должны отступить.
— Не отрицайте этого, — говорила она, улыбаясь, — вам стоило геройского усилия посвятить мне часть сегодняшнего вечера. Мужчине, конечно, никогда не бывает особенно тяжело покинуть одну женщину для другой. Но когда ему приходится оторваться от красавицы, чтобы поухаживать немного за старушкой, то эту жертву нельзя оценить достаточно высоко.
— Вы ошибаетесь, графиня, — отвечал он весело, — я принужден был оторваться не от одной, а от двух пожилых дев, как они сами себя называют, так же серьезно и с таким же правом, с каким вы, всемилостивейшая графиня, причисляете себя к старухам. Но если б я и действительно принес жертву, то вы имеете полное право на нее. Я еще помню, каким неблагодарным оказался я относительно вас в прошедшем году, а вы даже ни разу не намекнули мне об этом.
— К сожалению, есть люди, которым приходится прощать все. Ils le savant, et ils en abusent.[34] Но что это там такое?
