— Уруский говори, ты умеешь! Мирэ — гость нам, дочка мне. Не позволить ее оскорблять.
Так вот в чем дело! Да, во всех салонах — это правило хорошего тона. Если в гостях иностранец, то общая беседа ведется на его языке. Ну, или кто-то переводит. Не ожидала я от деревенской женщины такого воспитания. Впрочем, она же Андрэса вырастила, воспитала, а он самый деликатный мужчина из всех, кого я встречала.
Ладно, бабки могут жить у меня хоть до скончания века. Все равно этот дом скоро рушиться начнет. Вон лестница на второй этаж скрипит и шатается, крыльцо развалилось, ставни отваливаются. Полы, кажется, прочные, и на том спасибо.
— Детей родит, внуков нянчить будешь, — не сдавалась соседка. — Заждалась внуков-то, Леко? У всех ровесниц уж полон дом, а ты все одна да одна.
— А у вас, уважаемая, много ли внуков? — сладко пропела я, заметив, как омрачилось лицо свекрови.
— Шестеро, моя радость, шестеро! Четыре мальчонки да две красавицы.
— А хозяйство большое?
— Большое, дочка, гуси да утки, куры да козы. Буйволов три. Кролики еще, огород.
— Ох и тяжко вам, госпожа, живется, — посочувствовала я. — За скотиной присмотри, огород прополи, полей. Еще и дома, поди, шум да драки? Дети скачут, есть хотят, одежду рвут, дерутся. Ни присесть, ни прилечь. Вот и ходите отдыхать к соседке, да?
Тетка растерялась, взгляд у нее сделался задумчивым. Сафие вдруг закашлялась, а свекровь прищурилась с довольным видом.
— Ты приходить, приходить еще, Зуля, — улыбнулась она сладко. — Тихо тут, спокойно.
— Вот спасибочки, — поднялась соседка. — Пойду я. Дел много. Обед еще готовить. Невестки мои в Гюртан уехали торговать, а внуки-то у меня остались.
— Вот злой женщина! — пробормотала свекровь, когда мы остались одни. — Чего смеяться, Сафие? Смешно ей!
Но племянница вдруг расхохоталась в голос, а мы — следом за ней.
Еще немного посидев, Сафие принялась собирать посуду, а свекровь, протерев стол тряпкой, принесла миску теста и таз с мелко нарубленным мясом.
— Андрэс хынгаль очень любить, — веско сказала она. — Много сделать — хорошо кушать.
— А я тоже умею, — встрепенулась я. — Передник мне дайте и платок, помогу.
— Ай-ай, ни к чему руки пачкать! — встрепенулась свекровь. — Иди, милый, полежи лучше! Отдохни!
Я с недоумением поглядела на женщину. Чего это она? От чистого сердца предлагаю.
— Не положено молодой жене по дому ничего делать, — пояснила вдруг появившаяся бабка. — Ушла Зулька? Ух и противная баба. Терпеть ее не могу. Ты, Мирэ, сядь в кресло, мы сами все сделаем.
— Скучно без дела сидеть, — пожала я плечами. — К тому же для Андрэса мне приятно ужин приготовить.
Врала, конечно, но почему-то перед этими женщинами хотелось выглядеть лучше, чем я есть на самом деле. Хотелось, чтобы они не считали меня белоручкой. Я была уверена, что аргумент мой сработает — так оно и вышло.
— Все говорить будут, что в доме Барги новобрачную за служанку считают, — сердито поглядела на меня бабка. — Соседи болтать будут.
— А пусть болтают, если больше не о чем, — усмехнулась я. — Люблю людей удивлять.
— Ну коли так, то воля твоя. Вот тебе фартук, а вот — косынка.
Вот и пригодились уроки Ефы. Не то чтобы я такие красивые пирожки лепила, как жена Бакбак-Деви, но и у матушки выходило не лучше. Никто, поди, и не отличит, где чьих рук произведение. Одинаково кривобокие. Зато у Сафие хынгаль выходил — заглядение просто. В восемь рук мы уговорили и тесто, и мясо в очень короткий срок. Матушка поставила большую кастрюлю на железную печь, подбросила дров. Посолила. Задумалась.
Я же решила — какого черта вообще? Сходила в дом, выбрала в серванте самое красивое блюдо и тарелки из тонкого фарфора. А когда Сафие начала мыть те, потрескавшиеся, в большом тазу, демонстративно их отобрала и бросила на каменный пол.
— Мать славного сына должна есть из самой лучшей и красивой посуды, — громко сказала я. — Я вам новых тарелок пришлю, с фабрики Долохова.
Сафие вдруг заохала, заплакала, бросилась собирать осколки, а свекровь спокойно сказала:
— Мой свекровь приданое быть. И верно, к чему старье хранить. От старый избавляться надо.
Мне стало нестерпимо стыдно. Зачем влезла, куда не просили? Вот дура! Обидела людей почем зря.
Отобрала у Сафие веник, сама принялась убирать осколки. На матушку глаза поднять боялась. Бабка вдруг захохотала громко и хрипло, как ворона закаркала. А потом взяла одну из чашек да с силой швырнула ее на землю.
— Жены брата подарок, — с хитрой улыбкой сообщила она мне. — Никогда не любила эту змею, и подарки ее ненавидела.
Сафие вдруг выдала длинную тираду и расколотила довольно-таки приличный кувшин.
— Дядя Нургиз принес, — перевела мне бабка. — Его сын к Сафие сватался, но не сложилось. Злой он, потом водой девочку облил за отказ.
А потом встала, принесла еще стопку тарелок (на вид новеньких) и вручила часть мне, часть свекрови, а часть племяннице:
— Бакбак-Деви прислал много всего. За голову моего сына откупался. Бейте, да громко!
