Так судили и рядили мужчины, а женщины слушали и тихо переговаривались, одни, глядя в рот «умным» мужикам, другие, вздыхая, болтали о своих домашних делах: та посадила наседку, а она слетела с гнезда, бросила яйца, у той лепешки не задались — забылась, зевнула, когда сажала в печь, и они все растрескались, прямо беда…
Выйдя на большак, ведущий к церкви и в местечко, толпа мужиков, баб, детей, стариков заколыхалась, как прибывающая полая вода. Бабы и дети сходили с дороги и обряжались: кто натягивал сапоги на мокрые от росы ноги, кто поправлял белый платок на голове, кто завязывал ленту под подбородком, алеющую, как маков цвет, кто прихорашивал детей, вытирал им платком лица, глаза, уши. А мужики гомонили, смеялись, курили и все поглядывали на колокольню: скоро ли забьют, зазвонят колокола…
И наши соседи, коротыш Каноник и музыкант Йожица со своими семьями, подошли к домам возле приходской церкви.
— Батя! Батя! — закричал вдруг, высунув сонную взлохмаченную голову в окно корчмы Якоба Райхерцера, Михо.
— Ох, Михо! Господь с тобой! Что ты там делаешь, да еще на пасху? Раз уж ты досюда добрался, человече, мог бы домой зайти, а не таскаться по корчмам в такой святой день! — рассердился коротыш Каноник.
— Видал? — мигнул музыкант своему сыну Ивице.
— Ба! — крякнул камердир.
— Кой черт, батя. Идите лучше сюда, подкрепитесь стаканчиком сливовой! Этот скряга Якоб клянется своим Вифлеемом и Иерусалимом, что она чистая как слеза! Заходите, заходите, ноги резвее пойдут, как начнется процессия, а глотка сама заорет: «Аллилуйя!» — пьяно ухмылялся Михо.
— Да ты что? Чтоб я на пасху пошел прежде в корчму, а потом в церковь! Не дай бог! А что скажет моя старуха, когда узнает? Давай, Михо, поторапливайся, пошли в церковь, а после вместе домой — разговляться. Напекла моя Ката белых лепешек, любо-дорого посмотреть. Дом ломится от даров божьих, на то и пасха!
— Хватит болтать, батя! Идите сюда! Не зайдете — так и меня дома не увидите, ей-богу!
Зазвонили колокола, громко и торжественно взвиваясь в небо чарующей музыкой, что потрясает самые черствые человеческие сердца, а чистые души восхищает и возносит прямо к престолу господню… Народ хлынул в церковь, дети и девушки проталкивались вперед, чтобы занять лучшие места в церковной процессии. Коротыш Каноник смешался с толпой и протиснулся в церковные двери, даже не попрощавшись с сыном. Михо смотрел пьяными глазами на белые волны шумящей толпы, вдруг его взгляд упал на Ивицу и камердира… Те тоже увидели его, и, когда их глаза встретились, Михо опустил голову, сердито плюнул, отвернулся и быстро закрыл окно.
— Такой праздник великий, а он в корчме! Просидит там и святую мессу, и процессию! Эх, не зря он пошел по следам газды Медонича! Но тот хоть набожный! Может, это дьявол учит его прикидываться перед людьми, а каноников сын, входя в сговор с тем же дьяволом, что сидит в подвале у Медонича, видно, по-иному столковался: пусть люди знают, что он презирает церковь и чурается святых обрядов в отличку от газды Медонича, который облизывает и слюнявит всех святых на алтаре и в церкви в такой день! — раскудахтался музыкант Йожица перед своим сыном и камердиром.
— О чем тут говорить, Йожица мой! — махнул рукой камердир. — Парень повидал мир, потерся среди господ и теперь навсегда останется полубарином-полумужиком! Целым ему уж никогда не быть!
Церковь была битком набита, многие старики остались стоять перед церковными дверями. Началась торжественная месса, сперва тихо, а потом все громче раздавался в церкви голос священника: «Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!» Люди ударяли себя в грешную грудь, торопливо шептали молитвы, вздыхали.
Подняли небо над священником с телом Спасителя в руках. Закачались хоругви, которые наклоняли в дверях. Маленький Каноник и долговязый музыкант Йожица тоже несли церковные знамена.
Перед тем как процессии выйти из церкви, поднялась настоящая кутерьма, девушки локтями пробивались вперед, в первую пару за небом. По обычаю самыми набожными, самыми добродетельными и красивыми считались две девушки, стоящие в пасхальной процессии непосредственно за небом. Священник, держа в руках святыню, тело господне, строго поглядел на суетящихся и толкающихся девушек, вмешался и церковный служка, вскоре борьба возле неба утихла, воцарился порядок, запел учитель, а за ним женщины, и процессия двинулась.
И тут из корчмы вышел Михо. Вся процессия повернулась к нему… Одет он был необыкновенно: короткая куртка, штаны, безрукавка — все сплошь в шнурках и пуговицах, похожих на плоды шиповника, маленькая фетровая шляпа… Да, на самого камердира так не пялили глаза! Костюм Михо произвел на простой народ гораздо большее впечатление, чем лоск камердира Жоржа.
— Эх, вот уж настоящий мадьярский наряд! — шептал какой-то верзила с закрученными усами, в красной безрукавке грубого сукна, сверкающей бесчисленными оловянными пуговицами. — Уж я-то знаю, все мадьярские господа так ходят. Навидался, когда служил царским капралом в Каниже. А дорогой же наряд, мать родная, легче три села купить, чем такой наряд!
