Ивица спустился с холма. Он разговаривал с каждой травинкой, каждым кустом, каждым овражком и каждой тропинкой, которые, змеясь, бежали в долину, в рощицы, а потом дальше, на соседние холмы. Все ему здесь знакомо с самого детства. Но теперь кусты кажутся ниже, тропинки — короче… Мать сперва выглядывала из своей лачуги в крохотное, с кулак оконце. А когда потеряла Ивицу из вида, бросила и тесто, и печь, и лепешки, выбежала за порог, во двор, готова была на забор взобраться, только бы видеть своего сыночка, не упустить ни одного его шага.
— Эх, старая, ты, право, как дитя малое! Да наглядишься ты еще на него досыта! Вот чуть большая лепешка не сгорела! Ай, ай, дурная баба!
— Молчи, молчи, Йожица! Где тебе понять материнское сердце? Ох, ведь мои глаза его целый год не видали! И он недолго здесь будет, потому мне и дорог каждый миг! Дня три, не больше и погляжу на него, а потом один бог знает, когда еще увижу! Тебе-то хорошо — торбу набил, трубку закурил, палку в руки — и к нему в город! А я, бедная? Сам говорил, когда он провожает тебя почитай до окраины, ты все оглядываешься и по сто раз возвращаешься, только б его еще разок увидеть. Вот и вся твоя твердокаменность. А мне выговариваешь, что я на него наглядеться не могу!
— Ивица, Ивица! Ивица! Наш братец, наш братец пришел! — кричали босоногие детишки, которые, едва увидев его, бросились ему навстречу. Мартица, девочка лет десяти, серьезная, молчаливая, не сводила больших синих глаз с Ивицы. Она бежала за Мато и Дорицей, ребятишками пяти и семи лет. Мато и Дорица добежали до Ивицы, один обхватил его ноги, другая повисла на руке. Мартица одернула их:
— Мато! Дорица! Что вы прилипли, отвяжитесь! Испачкаете Ивицу! Сейчас только в земле копались, строили печки и домики и такими руками хватаетесь за братца! Думаете, одежа его один грошик стоит, из дубовых листьев сшита? — И она смущенно стала отрывать их от Ивицы.
— Оставь их, Мартица! Ничего они не испачкают. А испачкают, можно почиститься. — Юноша обнял Мартицу, а потом и тех двух воробышков, что вертелись у него под ногами и дергали то за сюртук, то за руки, то за карманы. — Вот я принес лепешек, каждому по одной! — сказал он.
Скотина при виде странного, ярко одетого гостя подалась в сторону… Другие пастухи робко смотрели издалека. Только те, что постарше, узнали Ивицу, что-то потихоньку шептали малышам и гордо кивали в его сторону. А малыши сунули пальцы в рот, потом схватились за колпаки и шапки и не могли понять, надо ли их снимать, надо ли целовать ему руку, как жупнику, учителю и другим господам. Одни застыли, не сходя с места, а другие, смущаясь и трепеща, подошли, чтобы получше его разглядеть.
Ивица раздал лепешки Мартице, Мато и Дорице, тут и другие пастушата стали приближаться, сперва нерешительно, а потом все смелее и смелее… Дети разломили свои лепешки и по-братски поделились с другими. Ивица тоже лишь попробовал свою, а остальное отдал… Он сразу приметил девочку лет двенадцати. Она с благоговением смотрела на него, щеки ее раскраснелись, а черные глаза сияли.
— Возьми, девочка, и ты кусочек! А ты чья будешь? Не могу узнать, хотя, погоди, кажется, догадываюсь… Чья же ты?
Девочка смутилась, но другие дети сказали, что это каноникова Аница.
— Смотри-ка, — погладил ее по щеке Ивица, — как выросла… А помнишь, мы вместе играли?
— Еще бы не помнить, — спокойно ответила девочка…
Ивица задумался, замолчал и несколько раз исподлобья посмотрел на нее.
Пастушки осмелели и громко загомонили.
— Ой, Ивица, какие у тебя красивые сапожки, и штаны, и шапка! Видать, очень все дорогое? Так все господа наряжаются? — дергали и ощупывали школяра деревенские философы.
— А ты уже господин? — спросил толстощекий чумазый малыш с завернутыми до колен штанишками.
— Глупый ты, Перица, — упрекнул его белокурый, как ягненок, мальчик, уминая свой кусок лепешки. — Будь он уже господин, разве он к нам пришел бы? Красовался б и важничал, как все господа, а мы целовали б ему руку и срывали шапки с голов. Да и как он может быть господином? Думаешь, так быстро можно стать господином… Он будет господином, когда выучится на священника! — закончил парнишка, и все рассмеялись, удивляясь, что тот сегодня все знает.
— От лепешки поумнел! — тихо добавил чернявый паренек.
