— Дура! Что с ним будет! Что будет, то и будет! Заслужил! Вместо книг да наук связался с девкой и не спросил, кто она, чья, откуда родом? Видеть ее не хочу! И нечего на нее глядеть, нечего с ней встречаться да разговаривать. Выстроила тут барский дом, пусть сидит в нем! Дом на горбу не унесешь. Она нам горстями сыплет, а мы принимаем, пока она здесь. Ивица не подает о себе вестей, ровно сквозь землю провалился! Одному богу известно, он-то все видит, все слышит и всем воздает по своей воле бесконечной, где он. Может, все к лучшему. Я ведь уже давно что-то чувствовал. Вот так бывает, когда идешь по неведомому краю в тумане, видишь что-то темное, вроде колокольня церковная. Подойдешь ближе, а туман так сгустился, так все кругом заволокло, будто сплошная стена поднялась перед тобой от земли до неба. Шагнешь еще раз-другой и чуть носом не упрешься в колокольню. Ан нет! Какая колокольня? Высокий стог сена. И теперь так же: давно что-то чувствовал, хоть и смутно. И уперся, прости меня боже, прямо в колокольню, то бишь в стог сена! Молчать надо, жена, тут ничем не поможешь. Пусть этот нежданный-негаданный поток бурлит и мчится своим путем. Что уже стряслось, того даже самому богу, слава ему и благодарение, не исправить так, будто этого вовсе не было.
И музыкант поднял правую руку к покрытой пылью полке под потолком и обшарил ее.
— Эх, видишь, совсем ум отшибло! — корил он себя самого, отвернувшись от полки, и полез за матицу — крепкую, почерневшую от дыма балку, протянувшуюся из конца в конец по самой середине тоже почерневшего потолка.
— Ты здесь, детка! Давай-ка закурим, да помолчим, да подождем, что бог даст и юнацкое счастье! — И музыкант, погрузившись в свои мысли, щепотку за щепоткой стал выбирать табак из кожаного кисета, уже потемневшего и похожего на тряпку, и набивать трубку то большим, то указательным пальцем, то мизинцем.
С тех пор потянулись в доме Йожицы мрачные, тоскливые и тягостные дни. Хозяйка, как и до сих пор, прислуживала Лауре, говорила ей «доброе утро». Но дальше ни слова, хотя раньше они, бывало, болтали, смеялись и шутили. Мартице, уже взрослой девочке, и другим детям отец и мать строго наказали никогда больше не переступать порога «храма», как бы и чем бы их туда ни заманивали. Начались обиняки, издевки, уколы, перемешанные и приправленные крестьянским лукавством и резонерством, на что музыкант Йожица был большой мастер. Одним словом, прежний лад, радость, довольство и благодушие, царившие в доме, исчезли, и день за днем текли часы, полные горечи и пустоты, как бывает на мельнице, когда ветер сломает колесо пополам, мутная река унесет обломок, и вода под ним тут же становится тихой, медленно струится, испытывая презрение к немощи калеки и к своей тоже, точно помнит, с какой силой она вертела недавно целое, крепкое колесо и как вся мельница громыхала, шумела и стучала, так что нельзя было разобрать своих собственных слов.
— Жена, завтра собери меня в дорогу, в город пойду парня искать, надо поглядеть, как он там, чтобы знать, на каком мы свете!
— Хорошо, Йожица, — кротко ответила хозяйка, покашливая, чтоб скрыть вздох.
Но Йожица все равно заметил его.
— Ну чего ты снова вздыхаешь, словно у тебя душа с телом расстается?
— Глянь-ка! Тебе только и дела что до моих вздохов! Да сказать тебе правду, обрадовали меня твои слова: ведь самое время! Я уж сколько дней хотела тебя о том же просить, а ты вот сам решился! А ей-то скажем, что ты идешь к Ивице? — отерла нос, губы и левую щеку рачительная хозяйка.
— Не знаю! Как хочешь! — пожал плечами музыкант Йожица и продолжал: — Ты у нее поверенная, служка при «храме», свекровь незаконная, прислуга да горничная! Так что это твое дело. Поступай, как знаешь. Я в это не стану путаться! Но если она хочет от меня что-нибудь услышать, так ей никогда не узнать, что я иду в город, к Ивице, — в сердцах плюнул Йожица прямо на порог, перешел двор и спустился со своего холма.
На другой день, еще до света, музыкант Йожица чуть слышным шепотом молился богу и одновременно строгал свою голову старым жалким гребешком с пятью целыми и тремя наполовину обломанными зубьями. Не перенял ли он эту привычку у камердира Жоржа? Не многого добившись беззубым гребешком, Йожица снял с полки скребницу и отлично расчесал ею свои седые жесткие, как конская грива, волосы направо, налево, спокойно положил этот несложный инструмент на место, закончил молитву десятой божьей заповедью, трижды перекрестился и в заключение громко провозгласил: «Аминь, аминь!», трижды ударив крепко сжатым кулаком в свою грешную музыкантскую грудь.
Жена хлопотала вокруг мужниного мешка, старательно набивая и складывая в него всякие мелочи.
— Я сказала ей, — объявила она, — что ты к Ивице идешь. Она сперва покраснела, потом побелела, губы сжала и подозрительно так поглядывает на меня. Потом подбежала, схватила за обе руки и говорит:
«Мама, что это вы стали в последнее время чураться меня? Ну-ка, посмотрите мне прямо в глаза».
