«Слава богу, что твой старый пьянчуга сгорел в огне своей мошны! Унес бы его дьявол хоть на три года раньше, я б давно была твоей женой! Самое время было рогатому дьяволу шутку сыграть с твоим покойным хозяином, а тебе выбросить из огня, где твой Меценат изжарился, не один тугой да набитый кошелек, ха-ха-ха!» — хохотала после венчания моя новобрачная. Лицо ее перекосилось от злости, издевки и бешенства, будто из черной далекой тьмы издевается и дразнит тебя ведьма с кровавыми зубами. Такая на меня грусть напала, а как допекла меня дурацкая болтовня и бесстыдный бабий язык, двинул я без церемоний свою новобрачную под ребра, у нее чуть язык наружу не вывалился.
«Замолчи, падаль бабья! — проскрипел я зубами да как шарахну уже в первый день отборными словами, так сказать, по-семейному, словно мне на спину навалился весь груз будущей жизни. — Как ты смеешь, трещотка несчастная, топтать память моего усопшего благодетеля? Не распускай больше свой поганый язык, не то я тебе все кости переломаю, узнаешь тогда, что и как думает твой господин!»
«Какой еще господин? Это кто мой господин?» — завизжала она, цветок любви и нежности, левой рукой ухватилась за бок, а правой так съездила меня по физиономии, что триста свечек завертелись у меня перед главами и кровь носом хлынула.
«Держись теперь за свой нос, держись! Ты, старый, полудохлый мерин! Думаешь, я присягла тебе перед попом и божьим ликом, чтоб ты надо мной измывался и мордовал? Да я тебя, блюдолиза господского, триста громов на твою голову, не будь тех, кто за нами едет, тут же вышибла б из брички, как гнилую грушу! Запомни это! Ну-ка, померяемся, кто сильней! Только тронь меня еще раз, я тебя пристукну, как хилого цыпленка!» — закончила она.
Мне еле удавалось справляться с кровью, хлещущей из носа, чтоб она не залила свадебный костюм. Я прикинулся, что не слышу. А моя новобрачная, как увидела, что я замолчал и не отвечаю ни слова, принялась реветь, да причитать, да рвать на части свой девственный веночек, который шел ей, как драгоценная, в жемчугах, корона — дамам, что обретаются там, на твоем холме, да возятся в навозе в кошарах да стойлах.
«Вот до чего я дожила, несчастная! И-и-и! Да еще терпеть от этого старого, немощного и облезлого мерина!» — Столько бы раз ей пуля язык пробила, сколько раз она обозвала меня старым мерином. В нее бы пулю пустил, было б ружье под рукой да не лилась бы так сильно кровь — видать, эта балаболка проклятая самую главную жилу мне перебила.
«Вот какое у меня венчание! Вот как моя семейная жизнь начинается, уже в первый день это чудище тычет под ребра, да так, что из меня душа вон! И-и-и! — рыдала она. — Гляди, сколько сватов за нами едет! Захоти я, каждый был бы моим, у любой отбила бы, стоило только пожелать. Да какие парни шикарные! На щеках еще розы цветут, молодость так и брызжет с лица. А этот старый мерин («Разрази ее гром, отточила свой зловредный язык!» — проворчал я в бешенстве, а сделать ничего не мог — кровь все еще текла из носа ручьем), этот старый мерин, — повторила она, толкнув меня в бок, — этот выжатый, высохший лимон тогда только и был на что-то годен, когда таскал вино да жареное мясо с Меценатова стола! Тьфу, тьфу! Вот какой у меня супруг! И-и-и! — скулила она. — Лучше мне повесить жернов на шею и броситься в самую глубокую реку… И-и-и», — стонала моя новобрачная, умудряясь чем дальше, тем больше выказать все прелести своего поганого языка и глотки.
«О, жернов ты и сейчас можешь повесить на шею и броситься в самую глубокую реку!» — выдавил я, с трудом удерживая кровь. А она как завизжит:
«Что? Что ты посмел сказать, соблазнитель проклятый, сатана рогатый, осьминог, скорпион, ящерица, крокодил! Что ты сказал? А ну-ка повтори еще раз, если ты смелый!» — замахнулась она кулаком, целясь куда-то, возле моего носа.
Я — ни слова. Уж очень мне по вкусу пришлись новые прозвища: крокодил, ящерица, сатана, соблазнитель. Это было куда приятней слышать, чем «старый облезлый мерин».
Тем и закончился свадебный поезд.
Вернулись мы в свою корчму, лучше сказать, в наше жилище, и сразу пошел свадебный пир.
«Поглядите на моего бедненького, доброго и храброго Жоржа! — нежно обхватила она мою шею, потянула к себе и обняла. — У него почему-то кровь пошла носом, он всю дорогу заливался кровью, не мог слова вымолвить. Ох, а вдруг это плохая примета? Скажите, люди! Скажи ты, голубь мой сладкий!» — принялась она меня целовать.
