— Постарел, да, — кивнул головой камердир. — Беды навалились на мою счастливую жизнь, как волк на стадо овец! Все переменилось, дорогой мой Йожица. Может, волк этот унюхал меня на том пожарище, когда сгорел в беспощадном огне наш милостивец? Ох, даже подумать страшно! И вспомнить боюсь, сразу сердце сжимается, будто кто за горло схватил, дыхание спирает, и я весь зеленею, как трава. С тех пор не видел я больше радости! Эх, так-то вот! Все на свете погибнет и пропадет!
— Был я там, был, — перекинул музыкант свой мешок с левого плеча на правое. — Всюду был, а найти его нигде не могу. Может, ты что-нибудь о нем знаешь, родич?
— О нем? О ком — о нем?
— Да о моем сыне, Ивице!
— А! Об Ивице! Да мы ведь только повстречались, только говорить начали… Разве за одну минуту со всеми делами разберешься! Так вот, говорю я… — хватал воздух камердир Жорж, не зная, о чем говорить прежде. — Так вот, — повторил он снова. — Да, Ивица! И ты, Йожица, ничего не знаешь? Он ни слова вам не написал, что ли? Да он у меня квартирует и столуется, как вернулся сюда доучиваться, — стал зевать камердир, похлопывая себя по губам. — Дьявол бы все побрал, — продолжал он. — Ночью не сплю, от этого будто разум теряешь, мозги туманом затягивает. Дьявол бы все побрал! Так на чем мы остановились? На чем? Голова совсем не варит! Дьявол бы все побрал!
— Да как же он живет и столуется у тебя, господин камердир? Может, ты нашел себе нового милостивца? — перебил музыкант Йожица беспрерывное Жоржево «Дьявол бы все побрал».
— Эх, никакой я больше не камердир! Скоро мое камердирство на голых локтях засветится, даром что когда-то красовалось оно да цвело пышным цветом, — плачущим голосом говорил камердир Жорж и показывал чуть не со слезами на глазах весьма потертые локти своего потрепанного сюртука.
— Тогда я еще меньше понимаю, как парень может у тебя жить и столоваться?
— Да вот так! — опустил глаза камердир и пожал плечами. — Я на старости лет женился. Только этого мне не хватало после страшной смерти милостивца! Чего там! — плюнул Жорж с такой яростью, будто только что его кто-то кровно обидел. — Чего там! Женщина — это дьявол во плоти! Пока дело не дошло до аналоя, она смотрит на тебя как на своего спасителя, как на ангела-хранителя, ну ты и лезешь из кожи вон, пока не попадешься на крючок, несчастный! Дьявол бы все побрал! Потом «караул» и «помогите», но никто уж не вытащит крючок из твоей утробы до самой смерти. Я ведь кое-что поднакопил за столько лет службы, кое-чем меня одарили после страшной смерти милостивца, искать новую службу не хотелось. Разве другого такого милостивца найдешь? Он один был на свете! А была у меня давняя знакомка — прежде-то с ней было хорошо и приятно, как в раю. А тут она обвилась вокруг меня, как змея в женском обличье: «Милый Жорж, и зачем тебе жить да мучиться бобылем несчастным? Добра у тебя больше, чем говоришь. И правильно, что ты о нем помалкиваешь! Но я-то знаю. У меня крепкие, здоровые руки, я на десять лет тебя моложе, ни один зуб еще не почернел, а лицо? Какое было, когда ты впервые меня обнял, такое и сейчас! Круглое да блестящее, будто я молоком умываюсь и снегом или сахаром натираюсь. Силушкой да огнем бог не обидел. Ну-ка, найди, кто со мной сравнится, я тут же отступлюсь! Разве это не все, чего только сердце твое желает? На что ж тебе мучиться и маяться по службам, обивать пороги, надрываться, пока не упадешь под чужим забором, как лошадь изработавшаяся, пока тебя голого, в чем мать родила, не бросят на бедняцкое кладбище, там, на краю возле рощи, где живодер закапывает господских собак и выездных лошадей. Давай лучше повенчаемся перед божьим аналоем да откроем маленькое дело, ну корчму или еще что, как захочешь, будешь ты, Жорж, как сыр в масле кататься, в трубку сядешь, в чубук ноги вытянешь, да запоешь аллилую!» Дьявол бы все побрал! И белый венок на голову напялила, прямо тебе сестра святого Алоизия. Позвала первых камердиров, слуг да кучеров в шаферы, а их полюбовниц — в шаферицы, и айда в церковь с букетиком розмарина, а там поп крепким с позолотой по краям и на концах шарфом связал мои и ее руки… Свадебный поезд, брат, был на удивленье! Кучера, лакеи и камердиры считали себя в тот день графьями да баронами. А их полюбовницы и того выше! Тьфу, в глаза бы им плюнул! А моя-то как меня осчастливила, когда мы после венчания в нанятую корчму поехали? Дьявол бы все побрал! Век мне этого не забыть.
