Я залилась горькими слезами. Как этот глупый безобразный мальчишка меня ограбил? Что скажет папа? Зачем он оставил меня одну среди этих людей?.. Но девочки сгрудились вокруг меня:
— Что, княгинюшка, пригорюнилась? Ферконя уродлив, но не глуп! Он не дурак. Все пуговки отыграет. Пойдем еще поиграем. — Они тянули меня за рукав, и я забыла о слезах, о пуговицах, о Ферконе и об отце.
Мы кружились, прыгали, догоняли друг дружку, но вдруг среди играющих мальчишек раздался крик и вой. Завязалась драка.
— А ну, отдавай золотые пуговки, жулик, вор! — лез на верзилу Ферконя. Единственный его глаз кипел, как водоворот на бурной поверхности воды.
— Катись от меня, кривоглазый, не то сейчас и зубы, и второй глаз в пыли искать будешь, — угрожал Драный, сжимая кулачищи.
— Отдавай, жулик! Отдавай, вор! — визжал уязвленный Ферконя и, бросившись на Драного, зубами вцепился ему в руку. Тот завопил, огрел Ферконю по физиономии, отчего шапка его отлетела далеко в сторону. Ферконя мотнул головой и вонзился Голиафу в горло. Драный отодрал с себя его острые ногти и влепил Ферконе две пощечины. Мой новый товарищ обессиленно обмяк, но только Голиаф решил, что победил соперника, Ферконя дотянулся до носа верзилы, усыпанного чирьями и едва затянувшимися струпьями, как пень грибами, и одним взмахом разодрал его так ловко, что Голиаф залился кровью, испуганно взвыл и со всех ног кинулся удирать, унося с собой пуговицы. Хохот и визг мальчишек проводили его.
— Ферконя — это Ферконя! Так отделал да отскоблил, что сам черт своей бритвой не побрил бы его так гладко!
Откровенно говоря, злорадствовали они еще и потому, что в тот день Голиаф опять обобрал их, а жил он совсем в другом околотке, в цыганском квартале. Кто завтра захочет играть с ним, тому придется вечером срезать пуговицы с единственных штанов, сброшенных на ночь усталым отцом, дядькой или еще кем-то из домашних.
— Это ты во всем виновата! — накинулся на меня разъяренный Ферконя.
— В чем я виновата? — остолбенела я. А он так ударил меня кулаком по спине, что я зашаталась и едва удержалась на ногах. Тут подскочил невысокий, плотный крепыш с красивым смуглым лицом и большими глазами:
— А ну, хватит, кривая рожа! Зачем бьешь девчонку? Чем она виновата? Ограбил, отодрал ее золотые пуговки, проиграл их, а теперь она виновата?
— Она жена мне! И всегда во всем виновата. А я ее лупить буду, чтоб орала во все горло. Тятька мой тоже так делает, когда ему плохо приходится. Жена всегда во всем виновата. И ты, балда, не приставай ко мне.
— Нет уж, кривой разбойник! — Парнишка схватил Ферконю за горло, потряс его как мешок, повалил на землю и сел на него.
Ферконя злобно, будто щенок, заверещал:
— Ты что, Дамьян? Задушить меня хочешь? Я все расскажу тятьке, берегись тогда. Поймает, он с тебя живьем кожу сдерет. Не тряси меня так, я ничего этой девчонке больше не сделаю, пусти меня!
— Клянись, кривой, что не тронешь девчонку, не то я тебе и второй глаз выбью! Понял?
— Не трону! Не трону! Пусти! — скулил Ферконя, а взгляд его бегал все быстрее и быстрей.
— Подними три пальца и скажи: «Клянусь!»
Поняв, что ему не справиться со своим противником, Ферконя поднял три пальца.
— Клянись, черт кривой!
— Клянусь! — повторил Ферконя глухим от злости голосом.
— А в чем клянешься, разбойник?
— А в чем ты хочешь?
— Клянусь, что не буду обижать, терзать, бить и мучить эту маленькую княжну, у которой я стянул золотые пуговицы, как хищная птица. Клянись!
— Клянусь! — И Ферконя слово в слово повторил клятву.
Паренек отпустил его, но Ферконя, едва получил свободу, пнул исподтишка моего спасителя ногой в бок и, полный жажды мести, злобы и ненависти, удрал домой.
Я последовала за ним, чтоб не оставаться среди детей одной.
Торопясь за Ферконей, я вбежала в бедный домишко.
— Ну, как ты, девочка моя? Ферконя, играла она с подружками? Ты что забился в угол, будто провинившийся пес. Успел, поди, поссориться и подраться со своей прекрасной женушкой? Э, мой Кривоглазик! — говорила мать своему любимцу, а изо рта у нее отвратительно пахло.
— Она виновата! Во всем она виновата! Так, мама, тебе и отец говорит, я ей и дал хорошенько по спине. А мне вцепился в горло этот Агнессин растрепа, взялся за нее заступаться, чуть не задушил меня!
— Вот дьявол и сын дьявола! — выругалась нежная мамочка. — Что ты хочешь, сын каменщика, сам здоров как бык. А чем девчонка перед тобой провинилась, Кривоглазик?
— Чем провинилась? — Герой почесал свой грязный, почти четырехугольный нос. — Видишь ли, провинилась она так. Откуда у нее блестящие пуговицы? Правда, их уже нет, но кто во всем виноват? Она сама. Взял я у нее одну, две, три, четыре, пять пуговок, а Драный — большой палец сюда, указательный — туда, мизинец покрутил и попал. Ворюга, все у меня выиграл. А виновата она — зачем пуговицы у нее были? К чему моей жене золотые и серебряные пуговицы? Дура она. Разве у тебя, мама, такие есть? Ведь мог бы отец отнять их, будь они у тебя, хоть их и нет? А ей зачем? Видишь, она и выходит виноватая…
