— Ну, ладно, ладно, Ферконя! Ты у меня молодец, слава богу! Уж я ли тобой не горжусь! Девчонка, девчонка… Ну, конечно, она виновата. Эх, ну и умен ты у меня, будто у попа поросенок, боюсь не дожить тебе до седин, как твоим родителям. Слишком уж ты умен у нас.
У меня опять полились слезы.
— А ты чего, губошлепка, слюни распустила, хмуришься, слезы льешь! Гм… Барский ребенок… Ха-ха-ха! Воистину, голубых кровей… Однако за жилье уплатили. Эй, барышня, ты на что жалуешься? Женам надо все уметь сносить: и ругань, и обиду, и палку, и кулак. А ты сегодня Ферконе женой была, я сама тебе так велела.
— Но он оборвал все пуговицы на моей одежде? Что скажет папа, когда придет? — заплакала я еще пуще.
— Вот уж неженка слезливая да хилая. Да, вижу теперь, и правда господский ребенок…
Баба подошла к длинному, обшарпанному, грязному столу, выдвинула ящик во всю его длину, что-то взяла оттуда и сунула в рот иглу, сквозь которую была продета белая нитка.
— Ничего, барышня, ничего! Чтобы не сердился твой папа, мы пришьем тебе новые пуговки. Правда, не совсем такие, как у тебя были; бог свидетель, я-то их толком и не разглядела, но Ферконя говорит, были они золотые и серебряные, а раз он так говорит, значит, так и есть. Эти вот с зимнего кафтана моего Мартина, но крепкие — хоть волов к ним привязывай. Иди-ка сюда… Стой только смирно!
Она проколола иголкой мое платьице и несколькими стежками суровой нитки прикрепила пуговицу, за ней — другую, потом еще одну, каждый раз перегрызая зубами нитку, когда очередная пуговица была готова. Но вот беда! Ни одна из пуговиц не лезла в петельку.
— Гм! — пробормотала женщина, глядя перед собой. — Кто б мог подумать? Да-а-а! Все такое крохотное, хрупкое, нарядное, прямо как с алтаря: не лезут и все! Кто только придумал эту барскую нелепицу? Дьявол бы разнес его вместе с тобой на сто кусков! — Она взяла с высокой и широченной, густо покрытой пылью печки большой ржавый нож, сняла с меня платье и подпорола каждую петлю, сделав ее побольше. — Так-то вот лучше будет! — Она быстро застегнула все эти блямбы, где скопившаяся грязь по весу далеко превосходила пуговицы. — Хорошо, хорошо, сношенька! Можешь теперь не бояться своего злого папеньку, платьице застегивается на славу, вон как идут тебе эти чугунные плошки!
Со двора послышались тяжелые, неспешные шаги, и в комнату вошел отвратительнейшего облика человек. Все было на нем потертое, ободранное, грязное, несуразное. Войдя, он ни с кем не поздоровался. Вытащил из угла простой стул, уселся, не сняв даже шапки, похожей, правда, на головной убор, а на какой, не поймешь: то ли колпак, то ли шляпа. По комнате разнесся едкий, прокисший, удушливый запах, мгновенно вытеснивший все прочие, заполонявшие доселе нищее это жилище.
— А-а-а! — грохнул страшила, выставив на меня багровый до синевы нос, на кончике которого была шишка наподобие смоквы. — Это еще что за цыпонька к нам пожаловала? — Он сплюнул с отвращением в мою сторону.
— Новая жиличка, муженек! Новые жильцы уже вселились.
— Ага, наши чердачники! И это все? Или еще есть какая мелочь?
— Да, по правде-то сказать, и не знаю. Похоже, вдовец какой-то и вот эта упрямица.
— Н-да, — пробормотал он. — А ты где, одноглазый? Что носом в стену уткнулся, будто спер поповский грош в церкви?
— Обида у него. Подрался из-за этой девчонки с Агнессиным ублюдком. Эх, пригульные-то они завсегда сильней. Вот и досталось Ферконе.
— Еще бы не быть обиде, — заметил достойный родитель, — раз он поддался ублюдку. В другой раз пусть брюхо ему пропорет или камнем башку разможжит. Око за око, зуб за зуб! Эй, Кривоглазик, надо уметь жить в этом мире. Только почему из-за девчонки драка была? Любовница она тебе, что ли? Смотри у меня, ты еще мал для этого! — отец погрозил сыну кулаком.
— Мама мне ее дала в жены, и я повел ее к ребятам, — оторвал от стены физиономию Ферконя. — Это она виновата, только она. А на меня налетел этот леший и надавал мне по щекам.
— Вот чертов сын! — ехидно засмеялся отец, а я заревела во весь голос.
— Ну погоди, погоди! Если малость и досталось тебе, здоровей будешь! От этого не подыхают! Бары и так слишком бледненькие, — поднялся он со стула и направился ко мне, чтобы приласкать меня и утешить, но внезапно насупился. — А откуда на тебе пуговицы с моего зимнего кафтана? Ну-ка, не верещи, отвечай! Так! Хороших же жильцов, чердачников к тому же, мы заполучили, едва явились, уже и воруют… Отвечай!
Я испугалась грозного крика и, плача, бросилась к женщине, инстинктивно надеясь на ее защиту.
— Подожди, старый, не так дело было. Отправила я ее с Ферконей поиграть на улицу. На платье ее были светленькие — серебряные пли золотые пуговицы, вот одна из них на вороте еще сохранилась. А Кривоглазик, — ты ж его знаешь, весь в тебя пошел, — отгрыз у девчонки пять пуговиц с платья и проиграл их. Чтоб не было шума — девчонка из-за своих пуговиц ревела, как оглашенная, одежда вся расстегнулась, я и пришила ей несколько пуговиц с твоего кафтана. Они великоваты для нее, зато крепкие.
