Отец, вспыхнув, вскочил на ноги, но я повисла на нем и не пускала его. Он утих, понурился и бессильно опустился на стул, взяв меня на колени. Временами он глубоко вздыхал, мы долго молчали.
Не помню, как я уснула, но, когда я очнулась, уже наступило утро. День выдался хмурый и печальный, дождь за окном лил как из ведра. Я взглянула на отца и коснулась его руки, чтобы поцеловать ее. Рука была холодной как лед и окоченелой. Мурашки пробежали по моему телу: ужасное предчувствие пронзило меня.
— Отец! — крикнула я и дернула его холодную, окостеневшую руку. Бледное лицо его вздрогнуло, но он не промолвил ни слова и не проснулся. Я потянулась к нему, обняла его за шею и, целуя, громко звала:
— Отец, дорогой отец, проснись, почему ты так крепко спишь? Ты же никогда так крепко не спал. Отец! Отец! — Но и лицо оказалось столь же холодным и окоченевшим, как рука. Я ринулась к двери, сползла по узкой лестнице вниз. Ноги подгибались, сердце колотилось в груди, в глазах все кружилось. Я сунулась в комнату хозяйки.
— Сударыня, сударыня, мамочка сударыня!
Тут я увидела Ферконю — он спал развалясь на лавке.
— Ну что? Что еще? — хмуро отозвалась его мать.
— Смилуйтесь, сударыня, смилуйтесь! Папа, мой папа, он никак не проснется!
— Ха-ха-ха! — загрохотала женщина. — Какое мне дело до твоего папы? Подумаешь, никак не проснется? Ступай, ступай себе на чердак и буди своего папочку, сколько тебе влезет. Вчера он отдал тебя на мое попечение, а сегодня, видно, в суд потащит за то, что ты потеряла пару пуговиц со своего барского платья. Ступай, ступай. Буди его сама, не верещи здесь, не то разбудишь моего уставшего сыночка. Ступай!
— Ох, смилуйтесь, сударыня мамочка, смилуйтесь! Мне страшно возвращаться обратно. Я уже будила папу, но он меня не слышит… Холодный как лед и не слышит…
— Ступай, ступай! — повторила она жестоко и вышла из комнаты.
Я огляделась, в мыслях моих мелькнула надежда. Подбежав к Ферконе, я растормошила его:
— Ферконя! Ферконя! Проснись, вставай!
Он приоткрыл единственный глаз и вскочил на ноги:
— Что такое? Что тебе надо, девчонка? Ты из-за вчерашнего? Зачем разбудила?
— Слушай, пойдем со мной, пойдем разбудим папу. Мне так страшно, я вся дрожу… Пойдем!
— Разбудим папу? Какого папу? — лениво зевнул Ферконя, тараща единственный глаз.
— Моего папу, Ферконя, послушай, пожалей меня!
— Твоего папу? Гм, странно. А какое мне дело до твоего папы? Зачем мне его будить? Пусть спит, сам проснется.
— Пойдем, пойдем со мной! — Я потянула его за руки. — Я тебе дам столько золотых и серебряных пуговок, сколько захочешь, только папу разбуди!
— Правда?
— Правда, Ферконя, быстрей!
Мы поднялись уже на чердак, как раздался голос его матери:
— Куда это вы собрались? Ты куда его тащишь? Говорила я тебе, чтоб ты не орала, не будила сынка. Не ходи никуда, Ферконя, ее отец еще отдубасит тебя за пуговицы, что ты отгрыз у нее с платья.
— Нет, мама, я схожу! Она сама даст мне блестящих пуговиц, как только мы разбудим ее отца.
Мы вошли в комнату. Отец, как и прежде, лежал, откинувшись навзничь, я опять стала тянуть и теребить его холодную руку:
— Вставай, папа, вставай, просыпайся!
Он не шелохнулся.
— Ферконя, иди сюда, давай вместе.
Мы изо всех сил потащили его за руку, дергали его до тех пор, пока он не свалился с кровати на пол — лицом вниз. Но так и не проснулся!
— Бежим отсюда, бежим! — вскричал вдруг перепугавшийся Ферконя и бросился к двери, за ним и я. И вновь меня охватили ужас и мрачные предчувствия.
— Мама! — кинулся Ферконя к матери. — Тот человек, на чердаке, холодный как лед, он, наверно, умер. Сходи посмотри сама.
— Умер… умер. — Я припала к коленям чужой матери и заплакала, зарыдала от этого грозного, страшною слова, хотя и не понимала тогда, в чем состоит его доподлинный смысл… — Умер! Сжальтесь, сударыня мамочка, помогите!
— Что это вы за вздор несете, дети? — удивилась, несколько смягчившись, она и обтерла руки и губы, прежде чем отправиться в нашу каморку на чердаке. Я и Ферконя испуганно двинулись за ней.
— И правда, несчастное мое дитя, папу твоего больше никто не разбудит. Он мертв, — глухим голосом проговорила женщина, и слезы выступили у нее на глазах. Я бросилась отцу на грудь, обнимая и целуя похолодевшее, мертвое лицо:
— Папа, папочка, проснись!
Мать Феркони взяла меня за руку и вывела из комнаты. Дверь заперла на ключ и спустилась вместе с нами к себе. Велев нам вести себя тихо, она пообещала скоро вернуться и оставила меня и Ферконю в большой комнате, заперев за собой дверь. Детское мое сердце стиснула неведомая лютая боль. Я ничего еще не понимала, но мне вновь стало страшно и жутко. Ферконя забился на свою лежанку, не проронив ни слова.
Не могу сказать, сколько прошло времени, пока в дверях не заскрипел ключ и в комнату не вошла мать Феркони со своим мужем. Он внимательно посмотрел на меня и обменялся с женой какими-то жестами, затем оба они вышли. Мать Феркони опять заперла дверь. Я слышала их шаги. Они поднялись на чердак и долго не возвращались.
