Было уже дивное утро, когда я пришла в себя и подняла глаза к небу. Птицы веселым гомоном приветствовали восход солнца, мне казалось, будто и деревья ожили, ведь на каждой ветке сидела птица и прославляла радостное утро и рождение нового дня. Внутри у меня все странно захолодело, сердце словно иззябло и перестало биться. Я попыталась встать, но в тот же миг в голове нещадно зашумело, а руки, ноги, все тело пронзила адская боль. Чуть приподнявшись с невероятным трудом, я обнаружила у себя под изголовьем лужицу свернувшейся крови. Провела пальцами по волосам и поняла, что они слиплись от моей собственной крови. А под слипшимися волосами нащупала и рану. В двух-трех шагах от меня журчал крохотный лесной ручеек. Я огляделась вокруг и с ужасом убедилась, что нахожусь на дне глубокой пропасти. Высоко надо мной было еще видно место, где я оступилась. Я попробовала подняться на ноги, и вновь сильная жестокая боль свалила меня на землю. Слезы брызнули у меня из глаз, я долго горько и безутешно плакала… Ссадины на руках и ногах немного тем временем подсохли, боль внутри стала утихать. Снова собравшись с силами, я уцепилась обеими руками за ветки деревца, робко растущего на самом дне пропасти, невероятным, мучительнейшим усилием оперлась на одну ногу, поняв, что она не повреждена, в то время как другую разрывала боль — то в щиколотке, то в колене, прямо в глазах темнело. И опять я почти потеряла сознание, пока доползла до ручейка. Смочила чистой холодной, как лед, водой голову, лоб, лицо, и боль вроде бы ослабла… Осмотревшись, как следует, я с ужасом убедилась, что без посторонней помощи никогда мне из этой глубокой впадины не выбраться. Дрожь пробежала по всему телу, муки мои, будто проснувшись, тихо, как бы издалека, подступали все ближе, обрушиваясь на меня со все большей яростью, злобой, пронзая то руки, то ноги, нестерпимой болью отдавая в голову. Словно бесчисленное множество муравьев, в мозгах моих гомозились мысли и воспоминания о том, что со мною произошло вчера. Обессиленная, убитая, уничтоженная, я опустилась на землю. А миллионы птиц пели вокруг так красиво и складно, ручей журчал так загадочно!
Не знаю, сколько времени длился этот болезненный полусон-полуявь? Вдруг я услышала возле себя шорох. С трепетом я подняла голову. Высокая, сухощавая, оборванная старуха, согнувшись, копалась в земле и рвала растения. Вскрикнув, я застонала. Старуха выпрямилась, выпустив из рук какой-то изогнутый инструмент и оторопела.
— Никак, кто-то живой! — грубым голосом пробурчала она, козырьком приложив ко лбу запачканную в земле руку, подняла свое орудие и подошла ко мне. — Кто ты, божья душа, и зачем ты здесь, в этой глуши? В этой глубокой пропасти? — спросила она. Ее длинное, бледное лицо, нос крючком, нависший надо ртом, маленькие стеклянные, зеленоватые глаза заставили меня задрожать от страха. Я еле решилась прошептать:
— Заблудилась я, несчастная! — И, перебивая саму себя стонами и вздохами, рассказала, как отправили меня в лес, как я заблудилась и темной ночью свалилась в пропасть. О Ферконе я и не упомянула.
Ничего не сказав, старуха нагнулась, осмотрела и ощупала раны на голове и ногах, вытащила откуда-то тряпку, разодрала ее, намочила в лесном ручейке, отжала, выбрала какие-то травы из сорванных ею растений и принялась разминать их тонкими, сильными пальцами, пока не потек желто-зеленый сок. Им она смазала мне голову, а потом и прочие раны.
— Не шевелись, пока не подсохнет! — пробормотала она и, возвратившись к ручью, вновь стала окунать и отжимать тряпки. Потом крепко перевязала мои раны и помогла подняться. Сделав два-три шага, я покачнулась и наверняка упала бы, если б меня не поддержала старушка.
— Ох, нелегко придется, девонька, ох, нелегко! Но наберись мужества и терпения! Обопрись на меня! — Мы двинулись по впадине вперед, потом свернули влево, где она становилась уже. — Вот тут-то и начнутся настоящие муки! Здесь пещера, а вернее сказать — дыра, через нее-то нам и надо ползти, как змеям. Но ты не пугайся, девонька! Я полезу вперед, ты за мной. Проползем сквозь каменную дыру, считай, выбрались из пропасти!
Я и впрямь увидала перед собой дыру, которая вела в глубь земли. Волосы у меня встали дыбом от одной мысли, что… Но старуха уже влезла в жерло, откуда торчали теперь лишь ее босые, шершавые ступни, вскоре исчезли и они.
— Лезь, девонька! Трудно будет, лаз длинный, но знай — другого пути отсюда нет. Или заживо похоронишь себя в лесной могиле, или спасешься!
Суровый голос старухи звучал так странно, доносился до меня все слабее, казалось, это говорил мертвец из могилы, упрашивая следовать за собою. Я согнулась, напрягла все силы и полезла за старухой.
— Коли силы оставят, цепляйся за мои ноги, тянись за мной, сколько сможешь, — пробурчала старуха. На меня пахнуло запахом сырости и мертвечины.
Мы без остановки ползли куда-то вкось и вниз, казалось, прямо в земную утробу.
— Отдохнем, девонька! Здесь лаз пойдет наверх, обогнет гребень.
