— Эх, как ты еще молод и неопытен! Чтоб лавочница проиграла процесс! И вообще будто процессы проигрывают и выигрывают так просто, — ворчал регистратор, перевязывая дело крепкой веревкой так, что у ответного иска слова застряли в глотке, и он жалобно застонал.
Но тут высунулись мужицкие головы из других многочисленных исков и, гневно смерив лавочницу с ног до головы, принялись громко кашлять, издевательски плеваться и орать во все горло:
— Ты только погляди на нее! Ишь пиявка! Процесс ей надо выиграть! Дерет с нас семь шкур, пьет нашу кровь и еще правды ищет!
— Правды! Послушайте, братья хорваты! Как же вы от нас отстали, если при таких делах у вас не завелось ни одного антисемита! — принялся возмущаться и куражиться венгерский патриот, он недавно попал в регистратуру в качестве свидетеля по затянувшемуся процессу о лишении прав собственности на железную дорогу. — Загляните к нам, вас научат, что делать!
Крестьяне мигом втянули головы обратно, ничего не ответив подстрекателю, лишь Регистр, даже не взглянув на патриота, рявкнул:
— Тише! Теперь не время продолжать наши споры и разговоры! Впрочем, я не допущу, чтоб кто попало вносил раздор и разногласия, сбивал нас с толку и нарушал общественное спокойствие! Мы, хорваты, какие б мы ни были, не боимся переусердствовать и часто горькую шутку принимаем за бунт, нарушение общественного спокойствия, угрозу народности, неуважение к религии и применяем самые строгие меры!
— Правильно! Правильно! — послышались крики из другой комнаты, где под большим ржавым замком помещалась уголовная регистратура. — Пусть только явится новый пророк антисемитизма, мы ему такую пропаганду покажем, что его затрясет лихорадка, какой не схватить и на Балатоне!..
За третьим ли, за четвертым холмом от лачуг Дармоеда Йожицы и Каноника возвышалось каменное, аккуратно побеленное красивое здание, окруженное множеством хозяйственных построек. Взор привлекали выкрашенные свежей зеленой краской жалюзи на высоких окнах, красивое резное крыльцо. Почти весь фасад дома зарос виноградом. Здесь жил сельский богатей, торговец вином и лошадьми Медонич, известный далеко вокруг денежный мешок, на которого крестьяне молились как на бога. Его благодеяниями крестьянский люд особенно дорожил, поскольку он давал ссуды не под проценты. Правда, за каждое благодеяние он требовал обильное возмещение дарами земли. Даст крестьянину двадцать динаров, полсотни, сотню или больше и процентов не требует, но осенью должник обязан привезти ему столько бочек вина нового урожая, сколько десяток он взял у него взаймы. К этому прилагались и другие дары, какими бог благословил дом должника: корзина кукурузы, горох, зерно, мука или еще что. В пору осеннего листопада на дороге, ведущей к дому Медонича то и дело скрипели телеги — это должники везли всякую всячину: один вино, другой пшеницу, третий птицу или яйца.
Крестьяне часто вздыхали, глядя на изобилие и богатство Медонича. А старухи, боязливо озираясь, шушукались, что тут дело нечисто, не обошлось, дескать, без дьявольских козней, — он ведь скупает людские души за мешки серебра и золота! По селу ходили слухи, будто много лет назад несчастный Томица Блажун, упокой, господь, его душу, таская в подвалы Медонича бочки с вином, увидел там окованную железом дверь, в которой торчал большой ржавый ключ. Сгорая от любопытства, он отпер дверь и вошел в пещеру, откуда несло мертвечиной и серой. И вдруг на него зарычало сидящее на цепи чудовище. Глаза его горели так, что в пещере стало светло как днем. Туловище было звериное, черное, косматое, напоминало козла, хвост черный, а голова человечья, но с рогами, кровавый язык свисал на бороду. Бедняга побежал что было мочи, а потом тронулся умом да так и помер. В народе шептали, будто на цепи сидел сам дьявол, это он ковал Медоничу деньги и печатал ассигнации. Потому-то Медонич такой набожный, не пропускает храмовых праздников, одаривает церкви, заказывает мессы, ползает на голых коленях, целует иконы и церковные стены, только бы спасти душу от дьявола, который уже наверняка ее взвесил и держал в своих лапах.
Коротыш Каноник тоже ходил в должниках Медонича. Каждую осень он клал на небольшую тележку бочонок вина, мешок с зерном, запрягал корову с бычком и, кликнув сына Михо, тащился по тяжелым дорогам, через холмы и увалы, с дарами своему заимодавцу.
Каноник раскурил свою трубку, тюкнул два-три раза и начал:
