— Белянка! Рыжий! Но-но! Видал, Михо, какие дела? Опять на мельницу едем… У нашего богатея все смелется! Какой нажиток, добра не счесть! Говорят, когда б ссыпать вместе все его деньги, — так все кругом было бы набито и забито, что впору умереть со страху. Какой только околесицы не несут — одни про дьявола, другие — про закопанный клад, что он, мол, отыскал. А того, олухи, не понимают, что мельница она и есть мельница, вот как! — махнул рукой Каноник в сторону холмов и дернул за веревку запряженную в тележку корову. — Сколько нас вот так тащится к Медоничу вроде паломников. И всякий думает, зерно — безделица, вино — безделица. А дока Медонич все в кучу соберет, смелет, тут и явится к нему торговец из-за тридевяти земель с мешком, полным денег. Даст одну цену, другую, третью, десятую, а Медонич знай посмеивается да нос воротит: нет, братец, не та цена! Теперь не продам, год погожу — будет голод, будет жажда, а все вокруг старые друзья-приятели, они и опорожнят мои подвалы и амбары, а пустоту заткнут тем, что легко и на сердце носить, места много не занимает. Погожу… Погожу. Усмехается Медонич. А торговец не отстает, умасливает богатея, но тот тверд — что кремень. Тут торговец и уступит, раскроет мошну и давай отсчитывать, мать честная, глаза слепнут от сладкого блеска золота и серебра… Медонич еще и лошадьми торгует! А это сколько? Уедет твой Медонич подальше, в Италию, Мадьярию или еще куда. Эх, разок и я был у него погонщиком, гнал этих копытников быстроногих — так его ж повсюду знают! Лошадей скупает сотнями! С любым чертом говорить умеет! С цыганом лопочет по-цыгански, с итальянцем «ши, ши, ши»[59], с мадьяром — «ишиген баратом»[60], со швабом — «тосхайст»[61] — каждого перекричит, обведет, надует, одно знает: выбирай не спеша, торгуйся напористо, плати наличными; те только рты разевают, дивятся, головами покачивают: какие деньги! Откуда? А Медонич, что купит за сотню, продаст за две, вот тебе и дьявол, вот и закопанный клад! Я и сам знаю, приспеет время, получу за коровку в полтора раза против того, что за нее отдал; с бычком и того больше, и ведь это по мелочи. А пойдет крупное дело? Эгей, строй колокольню да ссыпай деньги. Вот как, Михо мой. — Тут коротыш Каноник перешел к делу, сдвинул чубук слева направо и резанул взглядом своего потомка. — Ты, Михо, парень башковитый, крепкий, не болтун. Кое-чему выучился, считать немного умеешь, писать, читать. Тебе б за торговлю взяться, на первых порах помаленьку, а потом начнешь расти и расти, вроде как на дрожжах! Ну, Михо, что скажешь, а? Гм, вот бы зазвенело в карманах, вот бы заблестело и засияло! Много, много! Сперва маленький мешочек, потом второй, побольше да пошире, хи-хи! Не чета б стал мой Михо Дармоеду Ивице, хоть его и учат в большом городе на господина. Господин, господин! На черта быть голодным господином в заплатах! С виду поет да пляшет, а в душе стонет да плачет! Господин господину рознь. Вот Медонич — господин, это тебе не черный сюртук и городские штаны! Наш Медонич это да! Медонич это да! А явится в город, так господа разные — писари там, судьи, стряпчие так и вьются вокруг. А чтоб знали, кто такой Медонич, одному ассигнацию сунет, другому эскудо: «На сигары, на сигары, ваше господство и господство ваше!» Они только пялятся с завистью, таращат глаза на полную мошну Медонича: эх, отдали б за нее все свое барство, как тот в святом писании, что продал свое первородство за чечевичную похлебку. Вот так, Михо мой! Только б тебе на ноги встать… Я уж закидывал удочку Медоничу, чтоб взял тебя погонщиком. Он отвечает: «Ладно, возьму! Это не бог весть что!» А ты, Михо, зорче приглядывайся, примеривайся, запоминай, на ус наматывай, со временем и сам сможешь за дело приняться. Гляди! Сегодня вместе к Медоничу едем, так я ему снова намекну, и ты вставь словечко, пусть знает, что у тебя сердце горячее, что ты не рохля, не баба старая…
Михо, смуглый, приземистый и плотный парень с костистым обтянутым странно блестящей кожей лицом, которое выражало неторопливость, рассудительность и крестьянское терпение, кивал головой, редко прерывая отцовские разглагольствования и мечты.
Так и добрались отец с сыном до дома Медонича со своими дарами, на белой коровенке, тощей, вялой и сонной, с одним наполовину обломанным, а другим и вовсе обрубленным рогом, и на рыжем бычке, замученном и хилом оттого, что на него слишком рано стали надевать ярмо.
Чтобы въехать во двор богатея, надо было взобраться на бугор высотой с добрый стог сена. Тут и остановилась корова-белянка со своим рыжим другом и дальше ни с места. Шустрый Каноник срезал с ближайшего куста два длинных прута, один подал сыну Михо, а другим хлестнул упрямую корову по спине и ногам:
— Но, Белянка, пошла! Но! Живо! Но!..
Белянка нагнула голову, напряглась и обмякла. И Рыжий также.
