Язьков и я руководили месткомовскими делами. Мы не занимались ничем лишним, не тратили время на совещания, собрания и т. п. Главная задача – собрать членские взносы. Это дело великолепно исполняла лаборантка кафедры Древних языков Клава Морозова, с которой я жарко целовался, решая профсоюзные проблемы, и главный вопрос о том, какие группы и курсы собрали членские взносы, кто еще задолженник. Хорошая женщина была эта самая Клава Морозова. Другим важным делом, требующим участия профсоюзного актива, было распределение материальной помощи. И это мы делали регулярно, гласно и ничего не распределили себе. Тем самым мы снискали широкое уважение. В нашем ведении находились и путевки в дома отдыха и санатории. Вот здесь мы дали осечку. Среди аспирантов занимался мужчина, закончивший заочно Истфак. Это был Иван Григорьевич Гришков. Он выполнял ответственную работу в профбюро сотрудников факультета и, конечно, подчинялся нам. В конце года Иван Григорьевич подал заявление в профком с просьбой дать путевку в санаторий ему и его жене. Этой просьбы мы почему-то не выполнили, дали путевки в дом отдыха. Иван Григорьевич возмутился. Он страстно говорил мне: «Ты понимаешь, что я никогда в жизни не был в санатории с женой?!» По совести говоря, это я понимал. Я не мог уяснить себе другого: зачем ему жена в санатории? Но это уже иная проблема. Так или иначе, в санаторий путевок не оказалось. Иван Григорьевич воспринял это, как удар по престижу, а во мне усмотрел злоумышленника.
Из знакомых ближе других мне был Витя Смирин. Я чувствовал себя с ним свободно. Мы нередко обсуждали достаточно скользкие темы. Однажды пошли на концерт Вертинского в зале Чайковского. Народу собралось множество. Все места были заняты, главным образом, нашим братом студентом и аспирантом. Вертинский спел две дежурные песенки, а затем перешел к своему репертуару. Все бешено аплодировали. Бывало, что мы с Витей заглядывали в кафе выпить по рюмашке коньяку и закусить. Нередко прогуливались с К. К. Зель иным, бывали у него дома. Смирин учился очень обстоятельно, хорошо осваивал языки древние и новые.
Кончили Университет Руфина и Софка и их не стало. Таня Ветохина жила слишком далеко, у Клавы Морозовой было много семейных забот. В это время я познакомился с Ноной Скегиной – дочерью крупного московского архитектора и неизвестной мамы. Нона побыла замужем за каким-то юным лейтенантом, но почему-то не ужилась. Заочно она училась на Историческом факультете, очно – в студии Малого театра. Не очень красивая, но выразительная, остроумная, яркая, Нона Скегина была изысканной женщиной. Она любила стихи, книги, политические сплетни, которыми пробавлялась театральная молодежь и крупные архитекторы на уровне лауреатов Сталинских премий… Я тоже любил книги, собирал их и имел приличные знакомства в книжных магазинах. Удавались они мне потому, что я выдавал себя за перспективного холостяка, будущего кандидата наук. Но все мои знакомства меркли перед возможностями Ноны Скегиной, определявшимися известностью отца. Нона доставала мне редкие книги. Наше знакомство завязалось как-то незаметно. Мы много бродили по Москве, смеялись по поводу остроумных анекдотов. Нона мне говорила: «Нет, конечно, я тебя не люблю. Ты просто нужен мне, как зубная щетка!» В ответ я писал:
Нона не спорила, запоминала стихи, уверяла, что они ей нравятся. Однажды мы ездили пароходом по каналу Москва – Волга в дивное место «Солнечную поляну». Подмосковье прекрасно в теплую летнюю погоду. Мы ехали с Ноной вдоль зеленых берегов, высадились в лесу, плавали на лодке, забирались на заросший камышом остров, купались. Нона была доброй девчонкой. Но однажды, оказавшись без денег, она сказала, чтобы я вернул ей рубль, взятый в долг на папиросы. Я, разумеется, с нею рассчитался. Потом сидел у нее в полупустой комнате, слушал радиолу, пил вина. Нона сидела рядом в красивом голубом платье. Неловкое движение, и красное вино залило голубой шелк. Нона засмеялась, убежала в другую комнату и вышла оттуда в другом платье. А я написал стихи:
