В саду памяти полностью

Бабушка не описала ни венчания, ни свадьбы старшей сестры. Оправдывалась тем, что, увлеченная-де своим первым бальным платьем, запомнила немного. Платье из муслина, перепоясанное голубым шарфом, перешито было из какого-то платья одной из старших сестер, но это не мешало Янине получать со всех сторон комплименты. И все-таки, где и как проходило венчание? Все должно было быть по всем правилам. Самуэль — верующий, очень набожный еврей. Всю жизнь он сохранял верность своей религии, неукоснительно соблюдал обычаи и немало часов проводил в молитве. Какой же могла стать интересной спустя целое столетие история об этом ярком празднике! Но, увы, бабушка, при всей своей впечатлительности, тонком восприятии жизни, ее красоты и умении живописать самые незначительные минуты радости, никогда не рассказывала об атмосфере еврейских праздников и религиозных обрядах, которые помнила с детства.

В своих воспоминаниях она пишет: После смерти отца наш родной дом уже ничем не отличался от других польских домов. Скупо и слишком уж расплывчато передавала она трудный процесс вхождения. Но ведь, сохраняя Моисееву веру, в семье не отказывались и от основных традиций и обычаев: полагались бар-мицва у мальчиков, венчание с раввином, близких хоронили на еврейском кладбище. Да, верно, дети говорили по-польски, не знали идиша, учились в польских школах и читали польскую литературу, но ведь жить продолжали они в кругу евреев. Страницы воспоминаний пестрят почти исключительно еврейскими фамилиями: Клингсланды, Стерлинги, Аскенази, Хиршфельд, Хандельсман, Лауэр, Ландау.

Людей из среды ассимилированных евреев объединяли общие интересы и сходные проблемы. Их мучило недоверие, неприязнь, высокомерное отношение польского окружения к чужакам. А потому меня нисколько не удивляет, что бабушка не любила возвращаться мыслью к тем временам. Вот что она писала, правда, в возрасте восьмидесяти трех лет: Если затрагивался вопрос о моем происхождении, меня это никак не задевало. В этом плане я не испытывала ни комплексов, ни сложностей. Просто не стесняюсь этого. Но при этом молчанием обходила любые темы, связанные с еврейским прошлым. Мне не верится, будто у нее не было комплексов и сложностей. Когда достоинство и собственная твоя любовь попираются с детства, стеснение не может не возникнуть. Думаю, перед самой собой она стыдилась этого стеснения.

В 1889 году у супругов Бейлиных родился сын, который, согласно еврейским традициям, наследовал имя умершего деда Густава. В том же году вышла замуж вторая сестра бабушки — прелестная Роза. Не по расчету. По любви. Поехала в Голландию навестить тетку, вышедшую замуж за голландца. Познакомилась там у нее с голландским евреем Якубом Хильсумом и без памяти в него влюбилась. Юлии будущий зять категорически не понравился, но никакие уговоры не помогали. Через несколько месяцев после возвращения Розы состоялось венчание в Варшаве. Удивительная поспешность. Неужели рассудительная и скромная девушка, вырвавшись из-под контроля матери, настолько «забылась», что поддалась увещеваниям обольстителя, которого совсем не знала? В семье это было единственное супружество, которое возникло в порыве страсти. И только оно и распалось. Никогда уже мне не узнать, сколько слез и бурь предшествовало этому опрометчивому союзу. Но Юлия, давшая, наконец, согласие, умела сохранять хорошую мину при плохой игре. Свадьба была пышной, гостей назвали много. Запомнился смешной случай: невеста пошла в ванную переодеться в венчальное платье и долго не выходила оттуда, так что обеспокоенный жених стал стучать в дверь. Оказалось, в белом парижском платье и белой фате она напоследок решила выполнить свои обязанности — вымыть шеи и уши младшим братьям.

Платье ей подарила жившая в Париже тетя Амалия Ситроен, любимая сестра Юлии. Свою щедрость она выказала и в отношении других девочек. Гизелка получила от нее голубое шелковое платье, украшенное коричневыми страусовыми перьями, а Янина — впервые в жизни вечерний туалет из белого шелка. И к нему — тоже впервые — длинные белые перчатки. Само одеяние и слова восхищения по ее адресу произвели на нее впечатление куда сильнее, чем сосед за свадебным столом Самуэль Адальберг, будущий автор знаменитой и, по существу, первой «Книги польских поговорок».