Летом 1892 года вся семья Горвицев выбралась на лето в Отвоцк. Уже сняли жилье в пансионате, младшие дети радовались, предвкушая игры в лесу и на воде, девочки старательно готовили свой летний гардероб в надежде на общение с друзьями и приятелями, на новые знакомства, а может, и флирт. Но, увы, бабка Клейнман уперлась, де, желает ехать в Чехочинек, и потребовала, чтобы ее сопровождала девятнадцатилетняя Янина. Внучка наотрез отказалась: ей хотелось лето проводить с молодежью. Обиженная Мириам поехала тогда со своим сыном Ионасом, не очень-то расторопным и чудаковатым. В этом несчастном Чехочинеке она объелась малиной, у нее случился заворот кишок, и она умерла. А мою бабушку все лето мучили угрызения совести по поводу ее отказа. И с тех пор не могла есть малину.
Похороны состоялись в Варшаве на еврейском кладбище. Съехались все дочери Мириам, проживавшие за границей: Элеонора и Флора из Голландии, Анна, Бальбина и Амалия из Парижа, Текла из Германии. Собралась и вся варшавская родня. Это был последний по своей многочисленности съезд семьи Клейнманов. Великолепное торжество в стиле фен дю сьекль, где тон задавали дамы в огромных черных шляпах с перьями, в шелестящих платьях из шелка и тафты лучших магазинов мод. Они привезли с собой огромные чемоданы костюмов, пеньюаров, шуб, палантинов, а вместе с ними и дорогих подарков. Старшие девочки украдкой примеряли парижские туалеты, а младшие дети без всякого стеснения бушевали посреди разбросанных повсюду одежд, тесемок и безделушек.
Во время похорон по всем правилам голосили и рыдали. Но отчаяние, скорее, было данью традиции. Смерть черствой и эгоистичной Мириам Клейнман никого особенно не задела. Зато принесла большие перемены в семье Горвицев. Богатые родственники сделали чрезвычайно благородный и широкий жест, отказавшись после смерти матери от своих прав на наследство в пользу Юлии. И она, как случается только в романах, в одночасье стала богатой.
Ей отошел каменный дом на Крулевской и впридачу к нему немалый капитал. Теперь не было нужды беспокоиться о приданом для девочек и о деньгах на учебу сыновьям. Юлия могла позволить роскошь и себе, и детям, о чем раньше нельзя было помыслить. Благодаря этому состоялась первая заграничная поездка моей бабушки, которая давно мечтала навестить любимую Розу, проживавшую тогда в Амстердаме, да где было взять на это средства? Но пуститься в такое путешествие в одиночку… Одна из голландских теток, возвращаясь после похорон домой, взяла ее с собой.
Бабка провела там целых полгода. Может, с какой-то скрытой целью? Дружеской поездкой? Матримониальной? В определенном смысле цель была достигнута. Моя бабушка открыла тогда для себя еще одну, наряду с литературой, страсть — искусство. Впервые увидав подлинники, она увлеклась голландской и фламандской живописью, а из этой влюбленности в Брейгеля, Гальса и Рембрандта позднее возникла самая большая ее любовь в жизни. Но это другая история.
В 1894 году вышла замуж и третья сестра, Гизелла. Обвенчалась с нейрохирургом Зыгмундом Быховским. Это был человек широких знаний, прекрасный врач, талантливый ученый и до самоотречения общественный деятель. Тихая и покладистая Гизелла долго не давала согласия на этот союз. Любила кого-то другого? Пугали порывистость и деспотизм Зигмунда? Или же их разделяло столь различное отношение к своему происхождению? Юные Горвицы чересчур уж восторженно гордились своей польскостью. Правда, они не скрывали и своего прошлого, которое было неотрывно от их жизни, но рассматривалось оно как что-то, стоящее на более низком уровне развития, откуда им удалось с неимоверным трудом вырваться и подняться на ступень выше. А Зыгмунд всегда подчеркивал свое еврейство.
Сын Самуэля Быховского, ученого талмудиста из Волыни, был воспитан в ортодоксальном духе, учился в религиозных еврейских школах: хедере, ешиве, потом продолжал изучать Талмуд в Петербурге и Варшаве. Ему было семнадцать, когда он взбунтовался и вопреки воле отца решил получить светское образование. С аттестатом зрелости он удрал изучать медицину в Вену, за что набожный отец отрекся от родного сына. Но потом они помирились. Закончив учебу уже в Варшаве, он начал работать в еврейской больнице. Зыгмунд принимал активное участие в еврейских организациях — научных и общественных товариществах, был членом управления еврейской общины в Варшаве, легко входил в любые начинания еврейского общества.
Сегодня подобное поведение и есть доказательство суверенности и достоинства. Но тогда ассимилированной девушке подобное замужество виделось чуть ли не мезальянсом. Тогда как Зыгмунд вправду был блестящей партией! Не знаю, почему моя будущая бабка встала на сторону бунтующей сестры. Может, ей ведом был подлинный повод для сопротивления? Когда обнаружилось, что она «интригует» против кандидата, горячо поддерживаемого матерью, получила оплеуху. Первый и последний раз в жизни. И Янина раз и навсегда усвоила урок «невмешательства». А Гизелка сказала Зыгмунду «да».
