Единственной возможностью попасть к отцу в госпиталь стало для него возможное разрешение на это от подполковника Токмакова. Витя решил немедленно обратиться к нему, уверенный в том, что отказа не будет и по-отечески относящийся к нему командир непременно позволит, и, может быть, даже поможет, и выделит машину. Витя направился к кабинету комбата, а не застав того на месте, стал метаться по всему зданию штаба, пытаясь найти Токмакова и решить с ним вопрос о поездке в госпиталь. Лишь спустя некоторое время он встретил своего командира, который, отдавая на ходу необходимые распоряжения подчиненным, снова пригласил мальчика к себе, строго сказав низким голосом и, как будто пряча от него глаза:
– Зайди.
Уже находясь в своем кабинете, он сел за стол, продолжая хмуриться и стараясь не смотреть Вите в лицо. Тот стоял напротив него в центре помещения и понимал, что комбат сейчас сам что-то скажет ему, а потому не задавал лишних вопросов, давно привыкнув к такой манере общения с Токмаковым.
– В прошлом году, – начал говорить командир батальона, – мы на многих оформляли представление на боевые награды, в том числе и на твою медаль «За Отвагу».
Подполковник торопливо извлек папиросу из пачки и, закуривая, продолжил, все еще стараясь не смотреть на мальчика:
– Твоего отца к ордену «Красной Звезды» представляли, – он затянулся густым табачным дымом, – но как часто это бывает, а ты, может, этого еще не знаешь.
Он наконец бросил взгляд на Витю и повернулся к стоящему справа от него ящику, обитому железом и служившему походным сейфом. Подняв крышку, Токмаков начал копаться в нем, что-то перебирая, и извлек оттуда документ, прочтя который, он положил его на стол так, чтобы мальчик мог его видеть.
Это была орденская книжка, какие обычно вручались вместе с наградой. Витя с непониманием смотрел то на нее, то на комбата, еще не осознавая, о чем сейчас идет речь.
– Часто бывает, – продолжал подполковник, – что представления не доходят до тех, кто их должен утверждать. Бывает, что просто теряются во фронтовой суете.
Он невольно усмехнулся и, снова бросив взгляд на мальчика и затянувшись папиросой, сказал:
– Меня самого когда-то давно, еще до назначения в наш батальон, не меньше четырех раз к орденам представляли. Но вручили только два! – он ткнул пальцем в награды на своей гимнастерке, после чего положил на орденскую книжку орден Отечественной войны второй степени. – Хотели вручить сразу твоему отцу после того, как придет весть о взятии нашими войсками Берлина, но, видишь, как все получилось. – Он снова отвел взгляд в сторону и затянулся табачным дымом. – Пусть его орден у тебя будет. Передашь ему, когда на поправку пойдет. А сейчас иди, отдыхай. Для тебя поручений на сегодня не будет.
Отказавшись от ужина, от просмотра концерта, показываемого заезжими фронтовыми артистами, Витя проплакал всю ночь, сидя в углу огромной комнаты, на полу которой разместился женский взвод связисток. Уставшие и измотанные работой в штабе, девушки спали на импровизированных кроватях, состоящих из набросанных на деревянные настилы пола матрасов и найденных в разрушенных зданиях теплых вещей. Мальчику отвели в углу место, постелив ему два старых ватника, уложенных на плащ-палатку. И сколько он ни вертелся, пытаясь уснуть, у него ничего не получалось. Как только он закрывал глаза, так сразу начинал видеть лицо отца, будто тот находился не в госпитале, а прямо перед ним. Он слышал его голос, разговаривал с ним. Отец постоянно что-то объяснял, рассказывал, ухмылялся, куда-то уходил и вновь появлялся перед сыном, продолжая общаться с ним. Витя как будто спрашивал его о чем-то, не слыша своего голоса, а отец отвечал ему в своей манере, доходчиво и подробно. Рисовал ему что-то на бумаге, такой дефицитной на фронте, но которая всегда была у него.
