В тот день отца с Витей не было. Он остался в вагоне. Боль в спине не проходила, ныла поясница, опухали ноги. Он крепился, старался не показывать вида, но все равно беспокоил сына, почти не отходившего от него в те моменты, когда он не был чем-нибудь занят. Стоянка на Павелецком вокзале столицы была закончена, и эшелон батальона покатился дальше на восток, а через несколько дней остановился на железнодорожной станции города Вольск, что на Волге, где бойцы и командиры покинули вагоны и приступили к освоению нового места своей службы. Но продолжалось это не долго. И продолжавшаяся сокращаться в численности могучая армия перестала нуждаться в целом батальоне связи, от чего он и был расформирован в самом начале сорок шестого года.
Попрощавшись с боевыми товарищами, большинство из которых отправились по домам, отец с сыном решили остаться в Вольске, так как ехать им было все равно некуда. Родного дома у них не было, а отправленные ранее письма братьям Петра Дмитриевича и его матери на их прежние довоенные адреса оставались без ответа. На этом основании оказавшись только вдвоем, они никуда не уехали. Осокин-старший, сняв кокарду с фуражки и погоны с гимнастерки, пошел устраиваться на работу в железнодорожное депо, что было поблизости, куда его и приняли на должность парторга. На что-то другое он не пытался рассчитывать, так как подорванное ранением в последние дни войны здоровье не давало ему покоя, а доставляло только мучения и постоянные проблемы.
Придя вечером с работы в предоставленную им от депо маленькую комнатушку для проживания, он сразу же валился на скрипучую кровать и первым делом просил сына помочь снять с его распухших ног сапоги. Едва это не без труда было сделано, как Витя начинал прикладывать усилия к тому, чтобы покормить отца. Затем он укладывал его спать, а сам занимался хозяйством, мыл в тазике посуду и топил простенькую печь. Утром он помогал отцу собраться, поил его чаем и провожал на работу. А сам уходил отоваривать продуктовые карточки, потом готовил нехитрую еду и пытался строить планы на будущее, которые рушились, не начиная осуществляться по причине ухудшавшегося здоровья отца.
Мальчик немного отвлекался от своих переживаний только лишь в уличных играх с местными мальчишками, возвращавшимися из школы. И хоть он почти и разучился общаться с ровесниками, так как два с половиной года дружил лишь с взрослыми, но гибкая к переменам психика ребенка легко изменила его. Витя влился в новые ребячьи компании, наверстывая потерянное время в общении со сверстниками. Местных же мальчишек привлекала его военная форма, солдатские сапоги и прочая воинская атрибутика. Они завороженно смотрели на его гвардейский значок, нашивку за ранение и медаль «За победу над Германией», которые видели только у немногих вернувшихся домой инвалидов-фронтовиков. Их притягивали армейские замашки нового товарища, еще не приспособившегося полностью к мирной жизни. Они с удивлением отмечали для себя, как их ровесник, что было привычно для него самого, поправляет на себе гимнастерку, ремень, шапку. Они невольно начинали подражать ему, так же тянули подбородок, выпрямляли спину и передвигались, как будто не шли, а маршировали, уверенно ставя ступни на землю.
Его постоянно расспрашивали о войне, о службе, стараясь по мальчишеской наивности узнать прежде всего о подвигах. А самый распространенный вопрос был:
– Ты сколько немцев убил?
Вспоминая тот единственный бой, в котором ему пришлось выпустить по врагу пару сотен патронов и за который его представили к награде, он мялся, вытягивал в недоумении лицо, а потом скромно пытался выстроить ответ:
– Не знаю. Я стрелял. Может, и зацепил кого. Там не видно было.
Мальчишки, что постарше, как правило, ничего не отвечали. А те, кто помладше и поглупее, начинали подтрунивать над Витей, а то и откровенно смеялись над ним:
– Врешь ты все! В тылу отсиделся на продовольственной базе, а нам тут заливаешь! Вон, рожу какую наел! Ты хоть немца-то живого видел?
Когда он впервые услышал такое, то едва не кинулся в драку, защищая честь мундира. Но вовремя спохватился, оценив сказанные в его адрес слова, явно исходившие не от самих обидчиков, а от их отцов и братьев, сполна хлебнувших на фронте, а потому ругавших всех, кто не был на передовой.
Впоследствии он перестал обращать внимание на такое отношение к себе и общался только с теми ребятами, кто с большим пониманием относились к его довольно скупым рассказам о войне и о службе.
В апреле Петр Дмитриевич не смог самостоятельно вернуться домой. Его привезли на телеге, внесли в комнату и положили на кровать. Не зная, как ему быть и чем помочь отцу, Витя утром сам побежал в депо, разыскал там начальника, рассказал ему, что отцу совсем плохо и на работу он выйти не сможет. На что тот распорядился выделить машину, людей и сам, подключившись к делу, помог отвезти больного парторга в городскую больницу.
