Его перебила пожилая женщина, видевшая, как начинает волноваться ее сын. Она сама, не находившая себе места от похода на городское кладбище, еле сдерживала эмоции и то дело проводила ладонями по лицу или в очередной раз поправляла на голове платок.
– Не дают закапывать, велели там оставить. Мужик один все командовал, а над ним немцы. Он их слушает и нам передает. – Она стала отворачиваться во время своего рассказа, стараясь спрятать текущие по щекам слезы. – А Васятку и сестру его тетка их забрала.
– Цыган здесь жить больше не будет? – Витя внимательно смотрел на бабушку, прекрасно осознавая, что речь шла о несостоявшемся погребении соседки и переданном под покровительство и воспитание своей тетки его лучшем друге.
– Не будет, – тихо ответила ему вместо свекрови молодая женщина.
Мальчик заплакал, встал с табурета и, подойдя к матери, прижался к ней всем своим маленьким телом, испытывая большое горе из-за переживаний за все происходящее и еще и потери самого дорогого ему товарища.
– А то, что ночью гром был… Так это немцы здание банка взорвали, – внезапно сменил тему Илья, решив поделиться слухами, услышанными от людей на кладбище, – там, говорят, много наших солдат было. Все раненые, но не сдавались. Вот их и взорвали вместе с домом… А еще на торговой площади с колокольни церкви долго пулеметчик стрелял. Всю площадь держал под огнем. Немцев не пускал. Так его только выстрелом с пушки сняли. А так, говорят, долго отстреливался, – Илья, монотонно и не поднимая головы, проговорил услышанное им.
Их скорбную беседу и рассказы молодого человека прервал шум снаружи дома. Все семья подняла головы, стараясь разглядеть происходящее сквозь щели между досок, заслонявших окна с внешней стороны. Мелькнули чьи-то фигуры. Раздалась непонятная речь. С шумом, видимо от удара, распахнулась входная дверь. В комнату быстро вошел невысокий немецкий солдат с автоматом в руках. За ним проследовал второй, который не стал входить, остался за дверью, но не спускал глаз с первого и оценивал обстановку в помещении. Первый бегло осмотрелся, зашел за печь, потом в чулан и, не найдя ничего подозрительного, начал резкими движениями ног в кованых сапогах сбивать в угол половики на полу, обнажив тем самым закрытый лаз в подпол. Увидев пожилую хозяйку, он стал дергать стволом автомата, показывая ей на дощатую крышку, закрывавшую вход в подпол.
– Да нет там ничего! – взмолилась женщина. – Так, маслице, да еда для внуков. Кормить-то чем?
Немец заорал на нее и навел автомат. Пожилая хозяйка спешно бросилась на пол и подняла перед ним крышку. После чего с помощью карманного фонарика немец начал вглядываться в темноту неглубокого погребка. Убедившись в отсутствии чего-либо опасного для себя или подозрительного, солдат уже направился к выходу, как второй, ожидавший его за открытыми дверями, внезапно стал показывать пальцем на Илью, сопровождая свой жест словами. Первый солдат посмотрел на молодого человека и дернул его за рукав, показывая в сторону выхода.
– Да куда же вы его? Он не солдат! Хромой он с рождения! Инвалид! – снова взмолилась пожилая хозяйка.
Она упала на колени, цепляясь пальцами рук за полу шинели гитлеровца.
– Не солдат он, господин! Хромой он! Куда вы его? – навзрыд причитала она.
Непреклонный немец стал ругаться на нее, одновременно дергая за рукав Илью. Тот покорно поднялся и медленно зашагал к двери. Немец направился следом. А старуха на коленях двинулась за ними, все еще причитая плачущим голосом:
– Не губи сына! Он один у меня остался! Хворый он, не годен ни на что!
Витя прильнул к окну, пытаясь рассмотреть сквозь широкие щели, куда солдаты уводят его дядю. Рядом с ним пристроилась мать, но внезапно заплакавшая в детской кроватке Тамара отвлекла ее.
Илья покорно плелся своей раскачивающейся походкой за вторым солдатом. Мать-старушка бежала за ним, продолжая громко выть и причитать. Немцы остановились возле забора и стали ногами бить в него, как будто пытались не то сломать, не то просто расшатать. Из-за ближайших деревьев появились конвоируемые еще одним гитлеровцем два пленных бойца Красной армии. Один из них был немолодым, небритым, без головного убора и теплой одежды. Из-под густых бровей сверкали его прищуренные глаза, которыми он постоянно оценивал происходящее вокруг себя, вероятно пытаясь найти возможность для бегства и спасения. Второй боец, молодой, высокий и худой, кутался в короткую, не по росту шинель и постоянно поправлял пилотку на голове и слегка прихрамывал.
Конвойный толкнул старшего карабином в спину, направляя пленного бойца к забору, возле которого уже стояли два гитлеровца, Илья и его мать.
– Давай, мамаша, инструмент. Германцы тут траншею хотят выкопать, – старший по возрасту пленный обратился к пожилой хозяйке. – Топор, лопаты давай. Что есть, то и неси.
Женщина недоуменно посмотрела на него, пока не понимая, что от нее требуется и для чего.
