Аня работала в бухгалтерии книжного магазина. Теперь она устроилась туда же продавцом-консультантом на полставки.
— Интересно?
— Не очень. Большие скопления народа меня утомляют. Ты же знаешь — я люблю тишину.
Воздух пропитался полуднем. У двери учреждения, щурясь на солнце и зевая, скучал охранник. Аня сняла курточку и понесла ее в руках.
— Еще скучновато, конечно. О чем у нас на работе говорят? Тряпки, косметика, диета, парни. Чувствую себя белой вороной.
Она поправила спадающую прядь волос. А я все не мог придумать подходящую тему для разговора. В какой-то момент я даже пожалел, что мы встретились сегодня. Я был во власти непонятной меланхолии.
Свернув на Пятницкую улицу, мы увидели белый свадебный лимузин. Жених под смех гостей безуспешно пытался открыть бутылку шампанского. Невеста смеялась громче всех.
— А я на прошлой неделе был у друга на свадьбе, — сказал я.
— А кто твой друг? — спросила Аня.
— Сергей. Из института. Пару недель назад как раз диплом получил. Хороший парень. И девушка хорошая. Я тебе про них рассказывал. Это им мы в Питере купили картину. Встречаются еще со школы. Идеальная пара.
— Никогда не видела таких пар…
— Они — как две половинки. Но это действительно редкость.
— А ты веришь в идеальные отношения? В идеальную любовь?
— Мне бы поверить хотя бы в обычную, — сказал я. — А ты?
— Любовь может быть вечной. Но не идеальной.
И добавила:
— Но любовь в жизни обязательно быть должна. Пусть не идеальная и не вечная.
— Ты не можешь себе представить жизнь без любви?
— Нет, не могу. Это невозможно. "Любовь — это пятое время года".
Мы шли рядом, как тогда, в Питере, шли беспечно, просто. Как будто виделись в последний раз не два месяца назад, а вчера.
— Кстати, вот там, — я показал налево, — Третьяковка. Только мы туда не пойдем.
— Почему?
— Это Москва с открыток. В Третьяковке ты можешь побывать в любое время. А я хочу показать тебе свою Москву. Как ты тогда показывала — свой Питер.
— Как скажешь. Тем более такая погода…
Погода и впрямь была замечательной. Солнце светило вовсю, а на небе не было почти ни одного облачка. Только на синем краю пятном белой краски застыло одно-единственное облако продолговатой формы. Чем-то оно было похоже на удава, который съел слона. Или на шляпу.
Мы вышли к набережной и свернули в сторону Болотной площади. Там в очередной раз подождали, пока загорится зеленый свет.
— Как же много у вас машин, — заметила Аня. — Даже немного страшно.
— Ты боишься машин?
— Если честно — да, — сказала она после некоторого молчания. — В детстве я видела, как человека сбил грузовик. Это было ужасно. Впечатление на всю жизнь.
Аня об этом мне раньше не говорила и не писала. Я и не догадывался.
Когда загорелся зеленый свет, я взял ее за руку и повел через дорогу. Это получилось абсолютно неожиданно и вместе с тем — как будто, так и должно быть. Я взял ее за руку, как она меня — тогда в Питере, на крыше. Я опасался, что Аня отдернет руку, но она послушно вложила свою руку в мою. Будто с самого начала ждала.
Мы вышли к аллее на Болотной площади. Я отпустил Анину ладонь — за это время мы не произнесли ни слова. Но я понял, что каждый раз, переходя дорогу, я буду брать ее за руку.
Зеленые деревья на Болотной площади, как часовые, скучали вдоль аллеи. Неподалеку жужжала газонокосилка. Мы прошли мимо скамеек, на которых расселись разморенные солнцем прохожие, к железным воротам, за которыми была установлена скульптурная композиция. Под ногами шуршал гравий, узорчатый створ ворот при открытии чуть скрипнул.
В центре — маленькие фигурки девочки и мальчика с завязанными глазами. И тринадцать больших вокруг — уродцы, олицетворение человеческих пороков.
Мы подошли к детским фигуркам. Аня сняла солнцезащитные очки. Кроме нас, здесь никого не было.
— Я слышала про эту композицию, — тихо сказала Аня. — А Шемякин у нас Петра Первого изваял. Странный получился образ. Может, видел.
— Да, видел.
Мы осматривали фигуры одну за другой. В какой-то момент Аня сложила руки на груди. Инстинктивный жест защиты, отчетливо врезавшийся мне в память.
— Какой из пороков самый страшный? — спросила она меня позже.
Мы шли по Большому Каменному мосту. Аня посматривала на Храм Христа Спасителя, чьи купола блестели на ярком солнце. Скульптура Шемякина произвела на нее впечатление.
— Не знаю, — сказал я. — Может, невежество. Или неумение помнить уроки прошлого.
— А для меня страшней всего — садизм. И пропаганда насилия. Ненавижу насилие. Ни в каком виде. Ничем его нельзя оправдать. Ничем.
В ее голосе я ощутил неведомые доселе нотки. Смесь твердости и горечи. Эту твердость и горечь таили в себе и ее глаза, которые никогда не улыбались.
— Почему ты решил мне показать эту композицию? — спросила Аня.
— Она почему-то не дает мне покоя. Когда бываю в центре, постоянно тянет к ней. Как будто я могу там найти ответы на волнующие меня вопросы.
— А какие вопросы тебя волнуют?
Я попытался найти верные слова, чтобы точнее передать свои ощущения.
