Я держал Анины руки. Мне казалось, она мерзнет, мерзнут ее ладони. Я дышал еще простуженным дыханием на ее пальцы, стараясь согреть. Она не мерзла, но мне хотелось ее согреть. А еще я говорил. Очень много говорил. И таких слов я не говорил еще никому.
— Ты знаешь, я сейчас счастлив. Счастлив как никогда. И счастлив из-за тебя. Мне никогда не было так хорошо, как сейчас. Я не хочу уезжать. А когда я буду ехать в поезде — я буду думать о тебе. Я буду думать о тебе завтра. И послезавтра. Я буду думать о тебе все время. Ты мне очень дорога, Анюта. Очень дорога. Ты мне нужна. Понимаешь? Нужна!
Она в ответ только молча улыбалась. Улыбались ее глаза. Те глаза, которые никогда раньше не улыбались. Когда я целовал ее, она их закрыла. Ей было хорошо — я это чувствовал. Я ее чувствовал как себя самого.
Это были счастливые семь дней. Аня приехала ко мне на новогодние каникулы в начале января. Мы жили вдвоем — родители уехали к родственникам и не беспокоили меня даже звонками. Это было похоже на жизнь на необитаемом острове.
Мы просыпались в двенадцатом часу, будили друг друга поцелуями, толкались в ванной, чистя зубы одновременно. Ходили в кино и музеи, бродили по шумным улицам и тихим заснеженным переулкам. Мы возвращались домой заполночь, смотрели телевизор, пили чай с пряниками. Лежа под одним одеялом, обнимали друг друга, грели друг друга, занимались любовью.
Это была счастливая неделя.
На второй день Аня пожелала сходить в Третьяковскую галерею. Посетителей в новогодние каникулы было много. Иностранные гости, с предсказуемым восхищением рассматривающие полотна русских художников. Непоседливые школьники, постоянно норовящие ускользнуть из поля зрения классного руководителя. Интеллигентные пенсионерки, молча и благостно бродящие по залам.
Аня долго и с удовольствием смотрела полотна, иногда что-то комментировала. Я шел рядом, держа ее за руку. Но большого интереса художественные картины у меня не вызывали. Мне всегда было интересней картины писать, чем разглядывать.
— У тебя есть любимые художники? — спросила Аня позже.
Мы стояли в зале, где висели картины Карла Брюллова. Она смотрела на "Всадницу".
— В детстве, когда рисовал, очень нравился Николай Рерих. Его "восточный" период. Индия, Гималаи…
— Опять сплошная природа. — Аня с укором поглядела на меня. — И чем тебе люди не угодили?
Послышалась английская речь: рядом прошла пара иностранцев — муж с женой.
— А меня всегда Брюллов завораживал, — сказала Аня. — У него женщины такими красивыми получаются.
В зале Айвазовского мы пробыли очень долго.
— Очень умиротворяющие полотна, — сказала Аня. — С удовольствием повесила бы какую-нибудь картину себе в комнату. Смотреть и расслабляться.
— Море…
— Самое настоящее. Живое. Сразу вспоминаю родной Архангельск.
В одном из залов столпилась внушительная группа. Экскурсовод, женщина средних лет в коричневой блузке, увлеченно рассказывала историю создания полотна. Это было "Утро в сосновом лесу" Шишкина.
— А, та самая, с конфет, — прошептала Аня. — Как будто детство вернулось.
— Ага.
— Тебе должен нравиться Шишкин. Мастер пейзажей.
— Слишком все просто. Нет тайны.
Дальше располагался зал Василия Верещагина. Аня шла, почти не глядя на картины.
— Военная тематика мне не нравится, — сказала она, остановившись у картины "Апофеоз войны". — Пойдем отсюда. Здесь слишком мрачно.
В зале, где висели картины Исаака Левитана, наоборот, было светло — мы опять попали в уголок тихой природы.
Мы смотрели на картину "После дождя". На нем было изображен Плес — берег реки с промокшими домами, отсыревшими баржами и серым небом.
— Я была в Плесе, — сказала Аня. — Отдыхала в пансионате. Красивый городок.
— Название картины…
— Ага. Так мне нужно назвать свое следующее стихотворение.
Мы перешли в зал, где располагалось грандиозное полотно Иванова "Явление Христа народу". Картину было видно еще издалека. Аня медленно прошла вдоль всего полотна, внимательно осматривая каждую деталь картины.
— Все-таки почему ты перестал рисовать? — спросила она меня чуть позже.
— Просто я не смог быть настоящим художником. Не знаю, как объяснить. Это либо есть, либо тебе этого не дано.
— Я поняла. И я никогда не смогу стать настоящим поэтом.
Некоторое время мы шли молча.
— А ты пробовал писать? — спросила Аня. — Не стихи, нет, а прозу. У тебя замечательный стиль. Это в письмах хорошо видно.
— Не знаю. Надо попробовать.
— Попробуй. Обязательно попробуй. Давно хотела тебе сказать. У тебя определенно есть талант.
— Скажешь тоже.
— Серьезно. Стоит только начать. Как что-нибудь сочинишь, покажи мне. Покажешь?
— Хорошо. Покажу. Уговорила.
Мы остановились у картин Игоря Грабаря. В зале блистала "Февральская лазурь".
— Красота! — воскликнула Аня. — Всё. Хочу на улицу. Хочу январскую лазурь.
Погода в те дни действительно была лазурной. Белые деревья сверкали на утреннем солнце, воздух звенел чистотой. Когда шел снег, светлым становилось все вокруг. По вечерам сквозь сонм снежинок светила праздничная иллюминация на улицах.
Я долго уговаривал Аню пойти на каток. Она сопротивлялась.
