Еще в 2010 году в отделе, задолго до того, как Ариэля Шарона просканировали, мы с Мартином день и ночь трудились, пытаясь разработать простой метод связи с пациентом, используя фМРТ. Тогда я был убежден, что при помощи фМРТ можно установить двустороннюю связь, и в конце концов решил сам это проверить. Некоторые научные вопросы настолько фундаментальны и просты, что легче проверить их лично, нежели планировать и проводить эксперимент с привлечением десятков участников, многочасового сканирования и бесчисленных документов. Беспокоило меня лишь одно: возможно ли, чтобы пациент, изменив структуру мозговой активности в фМРТ-сканере, общался таким образом с внешним миром? Я вручил Мартину лист бумаги с нацарапанными вопросами – ответов мой помощник знать не мог. Мы, конечно, знакомы были давно, однако не настолько близко, чтобы Мартин без труда ответил на вопрос вроде: «Моя мать еще жива?» или: «Моего отца зовут Терри?» Смысл вопросов не имел значения. Требовалось подобрать такие, на которые Мартин не знал бы ответов, а я бы ответил одним словом: да или нет.
Я лежал, закрыв глаза, и слушал, как жужжит фМРТ-сканер, втягивая меня внутрь аппарата. Было тепло и темно. Туннель томографа – длинная труба, проходящая сквозь центр прибора, – в ширину меньше двух футов. Я почти касался локтями ее боков. Мои ноги были накрыты шерстяным одеялом, а голову мне удерживали в неподвижности маленькие поролоновые подушки, которые техник закрепил между моим черепом и головной катушкой. «Катушка» похожа на птичью клетку, в которой находится моя голова. Все видно, но только сквозь промежутки между «стержнями», которые расположены прямо перед лицом. Когда вы забираетесь в сканер, «птичья клетка» открыта, как раковина моллюска. А потом вы ложитесь, ваша голова оказывается наполовину в клетке, а техник-лаборант опускает вторую половину клетки над вашим лицом, запирая всю голову внутри. Клетка принимает и передает радиочастотные сигналы, которые и составляют основу технологии МРТ. Она расположена как можно ближе к голове пациента, это значительно улучшает качество передаваемого изображения.
Я знал, что у меня десять минут, пока лаборант настраивает аппарат. И лежа там, в темноте, я начал размышлять. Внутри сканера я находился много раз. На самом деле я побывал внутри многих сканеров задолго до того, как узнал, что они станут столь важной частью моей жизни. В четырнадцать лет мне диагностировали болезнь Ходжкина. Почти два года я переходил от сканера к сканеру: побывал в МРТ, КТ, мне делали и ультразвуковое исследование, и рентген – я повидал множество диагностических приборов. В 1981 году каждый день в течение семи недель по несколько минут я проводил в линейном ускорителе, огромной машине, которая заполняла целую комнату и била мне в грудь всплесками лучевой терапии. Тогда эти машины меня пугали, несмотря на ту роль, которую они, несомненно, сыграли в моем лечении и конечном выздоровлении. Наверное, странно, что я выбрал профессию, связанную с работой на сканерах.
Болезнь Ходжкина сейчас вполне излечима, тогда же было совсем иначе. Не помню, думал ли я, что умру, однако в памяти осталось ощущение, будто я умираю. Помимо лучевой терапии я проходил и курсы химиотерапии. Наконец наступила ремиссия. А потом болезнь вернулась, и все началось снова – инъекции, таблетки и рвота. Я думал, это никогда не закончится. У меня выпали волосы, я похудел почти вдвое и порой хотел свернуться калачиком и умереть. Некоторые из моих друзей так и сделали. В конце концов, моя двенадцатиперстная кишка – часть тонкого кишечника сразу за желудком – устала от лекарств и просто отключилась. Боль была невыносимой. Мне выписали «Петидин» – опиоид вроде героина и морфия.
Каждые четыре часа, когда препарат заполнял мои вены, двигаясь вверх по руке теплой волной облегчения, я впадал в бессознательный экстаз. Ровно через три часа я просыпался, садился на постели и терпел мучительную боль еще час, пока не приходило время для следующего сладкого забытья. У меня начались галлюцинации: я танцевал в лугах с гномами и феями, ко мне на плечи опускались певчие птицы. Мне перестали давать «Петидин» и вернули на землю, в ужасную дымку боли.
Тогда мне часто казалось, что я где-то между жизнью и смертью, в моей собственной серой зоне. И не среди живых, но и пока не умер. Я приходил в себя и терял сознание, снова и снова. Мне хотелось подольше оставаться в серой зоне, потому что там не существовало боли и можно было просто спать. Каждый раз, возвращаясь в реальность, я выкрикивал ругательства и непристойности, пока добрая медсестра не спасала меня, отправляя с помощью новой порции лекарств обратно в забытье.
