В этом он весь: если мама не приготовила, значит, она и виновата, что чадо голодным останется. И не подумал ведь, что болею…. Вот она — молодёжь наша нынешняя: подай, приготовь, погладь, только что жуют сами да глотают. И ведь не от вредности сын такой, знаю, что любит. О Господи, и чего разошлась…. Можно подумать, если всё ему сейчас выскажу, то он сразу же изменится. Да ничего подобного! Только посмеётся и заявит, что мать в очередной раз решила воспитательной работой заняться. А следовательно, пора мне с постели вставать, иначе от скуки свихнусь и превращусь в самодельного Макаренко, только женского роду-племени. Это, видимо, я злюсь, что от рассказа Сережиного оторвал, вот на ребёнке срываюсь…
— Мамуля, у тебя там всё в порядке, тебе что, плохо? А отец где?
— На балконе, курит. Прости, солнышко, всё нормально. Конечно, отец привезёт тебе покушать, не дадим умереть голодной смертью.
— Точно всё в порядке? Голос у тебя какой-то странный…
— Да, не обращай внимания, это я так… Отец жизнь свою рассказывал, вот я и разнюнилась…
— Понятно. Только чего-нибудь вкусненького пусть привезет. Всё мам, пора объект проверять, зовут. Пока….
Я не успела спросить, что именно вкусненького, сын отключился, и телефон выдавал короткие отбойные гудки. Сергей вошёл, взял из рук трубку и положил на аппарат.
— Твой сын готов съесть слона, но при условии, что он будет обложен всякой вкуснятиной, какой именно — уточнить не успела.
— Нет проблем, что-нибудь придумаем. Как думаешь, мозги мартышки — это вкуснятина?
— Не знаю, но мартышку жалко. Пусть живёт, ладно?
— Ладно, — милостиво согласился Сергей, — пойду в магазин…
— Зачем? У нас и так благодаря тебе припасов в холодильнике на целую роту хватит и ещё останется.
— Вкуснятину скупать, ох, и не догадливая ты у меня…
— Потом Серёжа, всё потом…. Что произошло с Марго?
— С Марго?… Оппозиция не рассчитала свои силы, правительственные войска при поддержке НАТО начали жестоко расправляться с повстанцами, те не могли устоять против натиска и решили продолжить войну, соединившись с партизанскими отрядами. Голодные, гонимые всё дальше в джунгли, они окончательно отчаялись и сбивали не только летающие, но и ползающие цели. Марго со своей съёмочной группой летела в вертолёте Красного Креста, который должен был доставить врачей и медикаменты партизанам. Но что-то пошло не так, и при заходе вертушки на посадку по ним открыли огонь. Вертушка взорвалась, разлетевшись на мелкие кусочки. Не знаю, как смог всё это пережить… Она вела свой репортаж в прямом эфире, оператор наводил камеру то на неё, то на верхушки деревьев, между которыми едва виднелись какие-то сооружения. Марго как раз объясняла, что пилот связался по рации с командиром отряда, спрашивал, куда лучше приземлиться. Ответа они не услышали из-за грохота. Марго кричала в камеру, что их обстреливают, последними её словами были: «Прощайте, горим…», и взрыв. Оператор до последней секунды жизни не выпускал камеру из рук. Я даже вначале не мог сообразить, что всё кончено, диктор на телевидении прокомментировала, что передача внезапно прервалась, события, к их сожалению, развернулись трагически, все искренне соболезнуют родным и близким погибших…. На экране стали появляться улыбающиеся лица Марго и остальных погибших. Как будто знали, чем всё закончится, и заранее приготовили их фотографии. Она не заслужила этого. Понимаешь?
— Да, родной…
— Даже могилы нет. Вернее, могила-то есть, я место выкупил и мемориальную доску установил, но её там нет. Нам останки тел не выдали, объяснив, что их по джунглям разбросало, а там всё ещё неспокойно. Пока договаривались, звери ждать не стали — даже косточек не нашли. Так власти и заявили нам, что тем, кто погиб, уже всё равно. Им-то, может, и нет разницы, но каково нам, живым, знать, что их прах не предан земле. Я до сих пор, хотя прошло столько лет, в день её рождения приношу на могилу цветы. Рассказываю ей, каких успехов добился, иногда спрашиваю совета…. Хоть и не верю, что такое может быть, но, как ни странно, всегда после этого внезапно приходит решение, встаю утром и точно знаю, что надо делать. А может, она там, наверху, мне помогает и, когда у меня всё получается, рада за меня.
Сергей, сидевший на краю кровати, протянул ко мне руки, и, когда я подвинулась к нему и обняла, тихо прошептал, уткнувшись мне в шею, — Ты не обижайся, что говорить о Маргоше мне тяжело, она — частичка меня и моей прошлой жизни. И никуда мне от этого не деться.
— Что ты! У меня и в мыслях небыло обижаться…. - я только чуточку покривила душой. Если честно, то просто завидовала той, которой нет…. Уже нет. Ведь в трудные для него дни она была рядом с ним. А что сказать о моих трудных временах? Его со мной рядом не было…. Хотя и вины его в этом тоже не было.
