Отлежавшись в своей съемной каморке, он снова вышел на работу. Короткие беседы о том о сем с вокзальными служащими помогли узнать, что скрутивший его немец обеспечивает работу немецких поездов и часто бывает на вокзале. Зовут его Курт Барч. Общие отзывы о нем были отрицательными: грубый, надменный, скверно обращается с персоналом поездов и носильщиками. Вокзальное начальство его боится.
Через непродолжительное время Барч появился снова. Он кивком приказал Ахмеду следовать за ним и, усадив в свою машину, объяснил, чем ему в дальнейшем придется заниматься. Ахмед должен был по наводке немца обшаривать карманы иностранных дипломатов и курьеров, обращая внимание прежде всего на документы. Затем последовала череда удачных похищений бумаг у некоторых английских и французских дипломатов и греческих дипкурьеров. Барч забирал содержимое бумажников и портфелей и выдавал Ахмеду жалкое «постоянное вознаграждение», за которое приходилось каждый раз расписываться в непонятных немецких бумагах.
Гладко шло не долго. История с греческими курьерами переросла в дипломатический скандал. МВД Югославии жестко надавило на белградскую полицию, а та в свою очередь – на вокзальную. Зашатались чиновничьи кресла. Неудивительно, что в возникшей неприятной ситуации требовалась срочная жертва, чтобы успокоить разбушевашиеся страсти. Взоры знатоков вокзального бизнеса остановились на безродном Ахмеде. Дядюшка Милан с багровыми пятнами на лице, следами выволочки, которую он получил от полицейского начальства, энергично, насколько позволяла его комплекция, приблизился к скучавшему на перроне Ахмеду и без прелюдий схватил его за ухо. Он поволок парнишку в полицейский участок на вокзале, изрыгая вполголоса виртуозные ругательства, воспроизвести которые не позволяют правила приличия.
В своем кабинете, если так можно назвать прокуренную и пропахшую потом каморку, Милан вытер вспотевшее от духоты лицо большим носовым платком и начал орать на Ахмеда:
– Стервец, разве я не предупреждал тебя, что нужно обходить стороной иностранных дипломатов? Зачем ты полез к грекам? Что ты надеялся найти в карманах этих мелких служащих, которые ради экономии даже привозят собственные продукты, чтобы не ходить в ресторан? Ты что, лишился всякого разума? Отвечай, когда я тебя спрашиваю. Куда ты девал их проклятые документы, где ты их сбросил?
Но Ахмед, по-птичьи втянув голову в плечи, испуганно молчал.
– Мне что, избить тебя как следует, чтобы в башке твоей немного прояснилось? – угрожающе спросил Милан. Однако воришка только испуганно вздрогнул и еще больше съежился.
Старый полицейский безнадежно вздохнул и развел руками:
– Бить я тебя не стану, что толку. Но скажу, влип ты на этот раз крепко. Лет десять каторги ты себе обеспечил. Не захотел ты жить спокойно, по правилам, похлебай тюремной романтики. И что вы, ворье, за люди такие – чем лучше к вам относишься, тем больше вы гадите.
Дядюшка Милан надел фуражку и застегнул китель.
– Сейчас тебя отвезут в белградское полицейское управление, и на любых допросах, как бы тебя ни били, ты ни слова о том, что я тебе иногда помогал. Ты запомнил?
Ахмед кивнул и сдавленным голосом сказал:
– Дядюшка Милан, простите меня, я не хотел, меня заставили. Если я что-нибудь начну рассказывать, меня убьют.
Полицейский от изумления снова снял фуражку.
– Что ты за ерунду несешь? Кто же такой грозный объявился на моем участке? Я точно знаю, что никаких серьезных воров на вокзале не добавилось.
– Это не воры, – чуть слышно прошептал Ахмед. – Это немцы.
И он, спотыкаясь и перескакивая с одного на другое, рассказал о Барче.
Лицо Милана скривилось, как будто он съел испорченную маслину. С немцем ему уже приходилось сталкиваться на вокзале, и от него можно было ожидать чего угодно. Рассказ Ахмеда серьезно менял дело и выводил из-под удара вокзальную полицию. Необходимо было обо всем доложить начальству. Но парнишка неожиданно упал на колени перед Миланом и стал его умолять не рассказывать ничего своему начальнику. Если признание Ахмеда дойдет до Барча, немец его убьет. Старый полицейский серьезно задумался. Было жаль незадачливого парнишку, да и начальник полицейского участка на вокзале, Стоянович, стелился перед Барчем.
Крепко поразмыслив, Милан решил доложить Стояновичу лишь в самых общих чертах, не называя в качестве источника сведений Ахмеда. Он отпустил воришку, строго-настрого указав никуда не исчезать и явиться по первому требованию.
С тяжелым сердцем Милан переступил порог кабинета Стояновича. Тот сразу же накинулся на него с претензиями по поводу отвратительной обстановки на вокзале, возникшей из-за разгильдяйства Милана. С саркастической улыбкой он осведомился:
– По делу греков опять нет никаких результатов?
Но краткое сообщение Милана о немецком следе несколько вывело его из равновесия:
