— Да нет, пить я не буду! — покачал головой инженер. — Лучше дай-ка мне руку, Семен Иваныч! И пожелай, чтобы не оставляло меня боевое солдатское счастье!
— Желаю! — серьезно ответил Шумов. — Этого я тебе от души желаю, Роман!
— Ну вот! Спасибо! — сказал Лисицын и замялся, не зная, как закончить разговор. Он неловко улыбнулся, похлопал Шумова по плечу и вдруг, понизив голос, произнес то, что, верно, давно вертелось на языке и из-за чего он искал этой встречи:
— Сынки-то наши там… Воюют! Мы думали, они школьники, а они… Трудно мне стало в кабинете сидеть!.. Вот что я хотел тебе, Семен, объяснить. Мне нужно, чтобы ты понял!..
— Я понял, Роман! — мягко ответил старый мастер. Заглянув друг другу в глаза, они расстались. Лисицын не все открыл Семену Ивановичу. Он не рассказал, что добровольно явился в военкомат и попросил послать его на самый трудный участок фронта. И когда все формальности были проделаны и Роман Евгеньевич облачился в солдатскую шинель, он внезапно почувствовал себя таким сильным, здоровым и мужественным, что с изумлением и даже с недоумением вспомнил о подлом страхе, мешавшем ему жить. Этот страх исчез без следа!.. Лисицын понимал, что вряд ли случится чудо и он окажется в родных краях и встретится с сыном, но ему было приятно и сладко мечтать о такой встрече. Он жил этими мечтами. И, думая о сыне, которого полюбил теперь как-то особенно остро и нежно, он поехал на фронт.
В час ночи дверь камеры бесшумно отворилась. Полицай поманил Лиду пальцем. Она с негодованием отвернулась. Тогда он громко сказал:
— Вознесенская, на допрос!
— Не пойду! — отрезала она и оглянулась на девушек, которые молча смотрели на нее.
Лида была счастлива, если бы ее тут же, в камере, расстреляли. Она не могла больше выносить это молчание! О, как она измучилась от ненависти, которая окружала ее! За каждым ее шагом следили настороженные, враждебные глаза. Лида пыталась объяснить, что она ни в чем не виновата, но ее даже слушать не хотели! От нее сторонились, как от зачумленной. Девушек до крови избивали на допросах, а Лиду никто не трогал. И это было мучительно. Это было хуже всяких пыток. Она хотела помочь девушкам, разорвала на бинты свою сорочку, но помощь не приняли. Даже Анна Григорьевна, у которой, кажется, не было причины ее ненавидеть, и та забрала у Лиды ребенка и не позволила нянчить Леночку.
— Так не пойдешь? — переспросил полицейский. — Мы тебя заставим! Живо у меня!
— Иди, иди! — сказала Галина. — Что ты хочешь нам доказать? Иди!
— Я ничего не хочу доказать! — ответила Лида. — Я не могу видеть этого палача, неужели вы не понимаете!
— Он же твой любовник! — отрезала Никитина. — Сходи к нему на свиданье!.. Поцелуйся!
— Клянусь жизнью, вы напрасно ненавидите меня! — горько сказала Лида. — Ведь я же умру вместе с вами!
— Оставь, Вознесенская, эти разговоры! — сухо попросила Тоня.
И только Шура посмотрела на Лиду с жалостью и сочувствием.
— Долго тебя дожидаться? — рассвирепел полицейский, замахнулся, но не ударил девушку. И это оскорбило ее больше, чем если бы он избил ее до полусмерти. Она вышла в коридор, поднялась по лестнице, страшась предстоящего разговора, но в то же время желая его, чтобы бросить в лицо Иванцову те горькие, резкие слова, которые не раз обдумывала в камере.
Обер-лейтенант бегал по кабинету, хватаясь за голову, и потирал пальцами брови и виски. Волосы его были всклокочены, мундир расстегнут. Отослав конвоира и заперев дверь, он бросился к Лиде и умоляюще протянул руки:
— Выслушай! Мы не поймем друг друга, пусть! Ты ненавидишь меня, что ж… ты вправе! Но позволь спасти тебе жизнь! Можешь потом распорядиться ею как хочешь. Ступай к партизанам, к черту, к дьяволу!.. Но живи, живи! Умереть тебе, такой юной, совсем еще не жившей… Это ужасно, это нелепо и жутко! Я люблю тебя! Скажи мне, что делать — я сделаю! Хочешь, я брошу все, убежим? Хочешь, у меня есть деньги, пропуск! Нас не найдут!.. Одно лишь слово!..
— Врешь! — твердо ответила Лида. — Ты вернешься к своему Бенкендорфу!
— Опомнись! — закричал он, схватив ее за руки. — Есть тайный приказ расстрелять всех нынче ночью! Командовать будут немцы! Я бессилен!.. Любовь моя, жизнь моя, беги отсюда, беги, пока есть время! Вот окно! Оно выходит в сад! Тебя никто не увидит! Минуты проходят, Лида!..
— Освободи всех! — холодно потребовала она. — Всех до одного! Я уйду последней!
— Но это невозможно! — взвыл он, крутясь по комнате как ошпаренный. — Это совершенно невозможно. Я же здесь не один! Мне не позволят это сделать!..
— Опять врешь! — вне себя закричала Лида. — И всегда ты врал и плевал в душу тем, кто тебе верил! Зачем мне жизнь, когда я опозорена? Я умереть хочу, а ты о спасении говоришь!.. Ты лучше избей меня, вот тогда я тебе буду благодарна! Избей до крови, топчи сапогами, ломай руки! Почему ты не бьешь! Разве я кого-нибудь выдала? Разве я предательница?.. За что же такая мука? Ударь, слышишь, я требую! Вон, у тебя на столе шомпол! Он скользкий от крови. Возьми его, ударь! Ты же умеешь!..
