Послышалась возня. В яму рухнули доски. За шиворот Володе потекла густая теплая жидкость. Он понял, что это — кровь. И содрогнулся… Дышать становилось все тяжелее.
Володя закарабкался вон из ямы, отчаянно цепляясь кровоточащими пальцами за каменные гладкие стены. Наконец показалось черное звездное небо. Грудь наполнилась холодным, чистым воздухом.
Он упал и долго лежал, не шевелясь, не веря в свое спасение. Потом низко поклонился открытой могиле, взял на память горсть земли и, шатаясь, побрел прочь.
Рыбаков не знал, в какую сторону нужно идти, и двое суток проплутал в лесу, пока, умирающего от голода и истощения, его не подобрали партизаны. Они привели Володю к командиру отряда, и Юрий Александрович Золотарев встал, увидя его.
— Они умерли! — опустил голову Рыбаков.
— Они никогда не умрут! — строго ответил Золотарев.
Володя опомнился только тогда, когда заметил пожилого, одетого в телогрейку и сапоги мужчину с незнакомым и странно родным лицом, который молча бросился к нему. Подросток почувствовал, как чьи-то руки приподняли его на воздух, к лицу прижалась колючая, небритая щека, и задохнулся от счастья, поняв, что это отец…
…Допрос свидетелей окончен. Выступили государственный обвинитель и адвокат. Подсудимому предоставляется последнее слово. Иванцов, он же Петров, поднимается. Бегающими, трусливыми глазами заглядывает в свои тетради. Он всю ночь готовился к выступлению и хочет не упустить ни одного эпизода, который, как ему кажется, говорит в его пользу. Но случайно подняв глаза и посмотрев в ярко освещенный зал заводского Дворца культуры, он быстро прячет руки, жилистые, с толстыми пальцами, руки мясника и убийцы. Он словно боится, что и сегодня, спустя пятнадцать лет, люди увидят на них кровь его жертв!.. И приготовленная речь замирает на языке. Он несколько минут молчит, не зная, что сказать суду. Наверно, у него готовы вырваться слова:
— Что ж… Мне не повезло!
Да, не повезло! А казалось, как все хорошо складывалось! Когда началось бегство оккупантов с русской земли, комендант фон Бенкендорф выдал ему специальную "Охранную грамоту". Вот что в ней было написано:
"Владелец этой грамоты находится под особым покровительством немецких властей. Он освобожден от всех платежей и налогов, от физической работы. Должен пользоваться неограниченной поддержкой всех немецких учреждений. Находился на работе в полиции. Руководил секретной службой района, командир роты, обер-лейтенант. Проявил большую способность к розыску. Был отличным осведомителем, хорошо показал себя при обезвреживании мин. Политически безупречен. Награжден серебряным и бронзовым крестами. Он разработал всю систему службы порядка в городе Любимове. Сильно ненавидел большевиков. Особенно отличился в борьбе с партизанами".
"Охранная грамота" помогла Иванцову. Из Любимова он пробрался в Минск, и фон Бенкендорф, который по-прежнему к нему благоволил, устроил обер-лейтенанта на должность заместителя директора военного завода. А когда гитлеровцам пришлось бежать и из столицы Белоруссии, он стал работать в польском поместье фон Бенкендорфа лесничим и даже завел близкое знакомство с его женой и дочерью. Он сделался в доме Бенкендорфов своим человеком. Это было не удивительно. Между ними оказалось много общего. Их объединяла ненависть к Советскому государству. У одного было безвозвратно потеряно прошлое, у другого — будущее. Сын помещика и капиталиста нашел общий язык с сыном кулака.
В тысяча девятьсот сорок пятом году Иванцов очутился в Германии. Казалось, осуществилась его мечта. Он привез с собой немало награбленного золота и валюты. Ему уже грезилась собственная вилла где-нибудь в Швейцарии. Но он опростоволосился. Он плохо рассчитал и однажды, сам о том не подозревая, очутился в расположении советских войск.
Иванцов и тут не растерялся. К этому времени у него накопился уже изрядный опыт по части подлогов и обмана. Он повел себя как бывалый преступник. Переоделся в рваное платье, не колеблясь, пожертвовал драгоценностями, раздобыл фальшивые документы и в качестве бывшего военнопленного Смирнова "добровольно" вступил в Советскую Армию. После войны Иванцов-Смирнов в составе своей части был вынужден вернуться в Советский Союз, что, надо сказать, его мало устраивало. Россия для него не Родина, а лишь место, где его могут разоблачить. И вот он начинает путать следы, делая это, надо признаться, весьма умело и с тем "широким размахом", который присущ всем его преступлениям. Он похищает красноармейскую книжку, чистый бланк проходного свидетельства и как демобилизованный боец уезжает в город Орджоникидзе, где, обмакнув ручку в чернила и заполнив бланк, становится уже Петровым. В тысяча девятьсот сорок седьмом году он начинает подозревать, что за ним установлено наблюдение. И тогда Иванцов делает решительный и не лишенный остроумия шаг. Он нарочито неловко пытается похитить из учреждения, в котором служит экспедитором, большую сумму государственных денег, дает себя поймать и отправляется в суд, очень довольный тем, что его план осуществлен.
