— Лида, немцы идут! — с ужасом шепнул обер-лейтенант, прислушиваясь. — По лестнице поднимаются. Ты погибла!.. Боже мой, что же делать!..
— Будь проклят! — сказала Лида и отвернулась. В дверь постучали. Иванцов открыл. Полицейский что-то прошептал.
— Отведи ее в камеру! — глухо приказал следователь. Несколько секунд он смотрел на захлопнувшуюся за Лидой дверь, потом схватился руками за голову и застонал. Он выл, как бешеный волк. В коридоре раздались шаги. Иванцов быстро застегнул мундир, провел рукой по небритому лицу. Он был внешне почти спокоен. Только губы подергивались.
Лиду тем временем втолкнули в камеру. Конвоир поспешно запер дверь и ушел. Плакала девочка на руках у Анны Григорьевны. Тоня внимательно посмотрела на Лиду и переглянулась с сестрой.
— О чем был разговор? — спросила Галя.
— Нас сейчас расстреляют! — ответила Лида.
— Это Иванцов так сказал? — приподнялась Тоня.
— Да, он так сказал!
— Это как же? Значит, всех? — дрожащим голосом спросила Анна Григорьевна и судорожно прижала к себе Леночку. — Господи! Но за что же? Ребенка за что же? — Она обращалась к Лиде, как будто от нее что-то зависело. Тоня встала.
— Мы готовы! — сказала она и обняла сонную Шуру, которая протирала глаза и никак не могла проснуться. — Галочка, ты сможешь идти? Как у тебя с ногами?
— Дойду! — ответила Никитина и, держась за нары, выпрямилась.
Загремели замки.
— Выходи! — послышался голос.
— Ребят выводят! — прошептала Шура.
— Да, это, кажется, конец! — сумрачно уронила Тоня. И стало ясно, что до последнего мгновенья она еще надеялась на что-то.
— Давай, давай, пошевеливайся! — орал полицейский.
— Неужели их отдельно? — спросила Галя. — Почему же их отдельно?
Губы ее тряслись, и слова получались отрывистыми. Но вот их дверь протяжно заскрипела. Коридор был ярко освещен. Там толпились полицейские и немцы в серых мундирах.
— Давай! — махнул рукой конвоир.
— А мне тоже идти? — еле слышно спросила Анна Григорьевна. — Ребенка-то, наверно, можно оставить?.. — Она поспешно опустила девочку на пол и обратилась к ней, умоляюще поглядывая на немцев. — Ну вот, моя радость, мамочка уходит! Ты слышишь? Поцелуй мамочку, моя сладенькая! Ты с дядями останешься! Дяди тебя обижать не будут, ты же еще совсем маленькая, крошечная, у тебя вся жизнь впереди!.. А мамочка скоро придет, ну не плачь же, мое сердце!..
Леночка в коротеньком платьице, с полными ножками и вьющимися на затылке шелковыми кудряшками, словно поняв что-то, не плакала, не просилась на руки, а неловко переваливаясь, топая смешными крохотными башмачками, побежала в угол камеры, но споткнулась и упала. Немец, протянув руку, взял ее за плечо и вывел в коридор. Там она остановилась обмершая от ужаса, растерянно растопырив ручонки, среди невольно расступившихся полицаев.
— Шнелль! — закричал немец и распахнул дверь. Девушки на мгновение замешкались. Лида мягко отстранила Галю и спокойно сказала:
— Я пойду вперед!
Она так настрадалась, что теперь даже почувствовала облегчение. Скоро конец ее мукам!
Их вывели во двор и присоединили к группе, в которой были Толя Антипов, Николай Авдеев, Володя Рыбаков и Марк Андреевич Соболь. Ребята поздоровались с девушками, Соболь подошел к Галине. Володя подбежал к матери и взял у нее сестренку. Ночь была темная, очень тихая. Легкий теплый ветер шуршал в кустах, росших во дворе.
— Я курить хочу, братцы! — сказал Толя. — У кого есть закурить?
— У меня нет! — с сожалением отозвался Соболь. — Понимаете ли, какая жалость! Целая пачка в халате осталась…
— Потерпи! — буркнул цыган. Но Толя с беспокойством затоптался и обратился к конвойным:
— Эй, вы, дайте закурить!.. Охота напоследок затянуться!
Какой-то полицейский достал клочок газеты и кисет. Толя скрутил толстую цигарку, но прикуривать не стал, а спрятал ее в рукаве.
На крыльце показался Иванцов. Он ежился и прятал голову в плечи, его глаза жадно высматривали кого-то среди осужденных. Лида отвернулась… Сказав что-то немцу — начальнику конвоя, обер-лейтенант скрылся в доме. Полицейские окружили комсомольцев. Открылись ворота.
По улице шли не торопясь. Впереди шагал немец, размахивая пистолетом. Шествие замыкал полицейский с овчаркой на поводке.
Они шли по мостовой, а в домах распахивались окна, выглядывали люди, не спавшие несмотря на то, что была глубокая ночь. Полицейские угрожающе замахивались на них. Ставни захлопывались.
Поднялись на холм. Город лежал внизу, притихший и как будто вымерший. Лида подумала, что их ведут на кладбище, но черные кресты остались в стороне, а они все шли… Показалась бесформенная серая гора. Это были развалины хлебозавода, разрушенного в начале войны авиабомбой. Колонна свернула к зубчатым, полуобвалившимся стенам. "Мы пришли!" — мелькнуло у Лиды. Полицейские заторопились, покрикивая на осужденных и опасливо косясь на темное поле.
В это время Анатолий, шедший где-то в середине колонны, скорчился, схватился за живот и громко застонал. Он присел на землю, и ряды смешались. Полицаи бросились к ребятам, подняв автоматы. Но никто не пытался бежать. Тогда они успокоились. Антипов по-прежнему жалобно стонал.
