— Что… — Она глотнула, растерянно оглядываясь по сторонам. — Зачем вы это сделали?
Ян очень глубоко вдохнул, пережидая, пока сердце перестанет колотиться, а распаленные нервы остынут. Наконец, голосом, полным иронии, он ответил:
— Думали, вас изнасилуют?
Виола заморгала, выпрямилась и провела ладонями по талии мятого платья.
— Я не думала, что меня
Угол его рта слегка приподнялся.
— А я не думал, что со мной будут и дальше играть в кошки-мышки, после того как я открылся вам.
Облако раскаяния набежало на черты Виолы, но тут же исчезло, сменившись упрямством и даже гневом.
— Это вам так кажется. Я считала, что говорю вполне откровенно.
Ян не мог поверить, что она это сказала, да и сказанному ни капли не верил. Мрачным, угрожающим тоном он пробормотал:
— Если у вас такие понятия об откровенности, Виола, тогда вам явно нужно больше времени, чтобы подумать о своих воспоминаниях.
Этими словами он определенно поставил Виолу в тупик. Ее лоб пошел глубокими складками, на верхней губе выступил пот; она смерила его взглядом.
— Что вы хотите сказать?
Ян запустил в волосы пальцы обеих рук, потом слабо улыбнулся Виоле.
— Вам нужно еще какое-то время побыть одной, Виола. Подумать, зачем я привез вас сюда…
— Мы
Виоле не хотелось говорить, что Ян удивил ее своим бездействием, тогда как она ждала, почти молила о решительном штурме, а у герцога не было желания объясняться. Вместо этого Ян скрестил на груди руки и сверлил Виолу взглядом до тех пор, пока неловкость не стала для нее невыносимой. Она густо покраснела, замялась и, в конце концов, потушила глаза.
Вздохнув, Ян отошел от Виолы и направился к сумке, которую принес ей из дома.
— Тут у меня кое-какие мелочи, которые могут пригодиться вам ночью.
— Ночью?
— Помочь вам раздеться? Я прекрасно разбираюсь в корсетах.
Виола ничего не ответила, она была то ли слишком разгневана, то ли слишком шокирована для этого.
— Ну нет — так нет. — Герцог бросил сумку на постель, повернулся и пошел к двери. — Вернусь позже, Виола. Сладких снов.
Ее глаза вдруг округлились в панике.
— Нет. Стойте…
Ян выскочил наружу и тут же закрыл и запер за собой дверь. Ухмылку, заигравшую на его губах, он не сумел бы скрыть, даже если бы попытался.
Два часа. Он даст ей два часа, чтобы вымыться, переодеться в старую ночную сорочку Айви, забраться под одеяла, расслабиться и подумать о грядущей ночи…
Это будут самые долгие два часа в его жизни.
Он касался меня там, где никто никогда не касался прежде, трогал места на моем теле, которые я сама никогда не трогала. Я всегда думала, что стыдно так делать, но он делил со мной радости того, чем, наверное, должна быть супружеская жизнь. Знаю, я обречена на вечные мучения в аду за то, что совершаю такой страшный грех в его объятиях, но я охотно отправлюсь туда, помня, что делила эти грехи с мужчиной, которого полюбила…
Виола гипнотизировала потолок, немного нервничая и понимая, что не уснет, проведя полдня в дреме. После того как герцог ушел, она нашла лампу на одной из угловых полок, но решила не зажигать ее, поскольку у нее не было ни книг, ни вышивки и совершенно ничего, чем можно было бы рисовать. Ян в самом деле пытался воссоздать для нее условия темницы, в которых сам когда-то провел пять недель. Он не оставил ей ничего, кроме собственных мыслей. Впрочем, к его чести нужно было сказать, что по крайней мере постель была чистой и мягкой, а хижина теплой.
И все-таки молчание давило на Виолу. Прожив несколько лет в большом городе, она привыкла круглые сутки слышать уличный шум, и без него сельская тишь казалась почти оглушающей. В некотором смысле Яну повезло, что большую часть плена он провел в наркотическом тумане. По меньшей мере, ему не приходилось изнывать от скуки; лишенный способности осознавать время, он вряд ли замечал его течение.
