И всё-таки странно. Почему Лена ничего о нем не говорила? Из-за тяжелого, болезненного расставания? Я уверена, она не могла изменить Евгению, это, должно быть, какое-то чудовищное недоразумение… Их отношения были до Алексея или после? А не всё ли мне равно?
— Прошу родственников покинуть палату, — сурово велит доктор, о котором я уже успела позабыть. Пожилой мужчина опускается на стул рядом со мной. — Больной нужен покой, а у вас тут такие страсти. Лишние потрясения девушке ни к чему.
— Да-да, конечно. Алекс, мы позже зайдем, — обещает тетя, жестом подзывая к себе Евгения.
— Да, Алекс, мы поговорим позже. Обязательно, — еще одно обещание, после чего мужчина встает и удаляется из палаты вместе с Леной.
— Ну что ж, как вы себя чувствуете, милочка? — с профессиональной мягкостью и дружелюбной улыбочкой вопрошает Георгий Иванович. Его имя красными буквами выгравировано на золотом металлическом бейдже, на который я случайно уронила взгляд.
— Я ничего не чувствую, — бесцветным голосом тихо роняю я, отвернувшись к окну и всматриваясь в даль…
После беседы с доктором чувствую себя немного усталой. Утомительно отвечать на порой откровенно глупые вопросы. Это его работа, знаю, и он проверяет мою память, речь и иные показатели моего здоровья. Но в какой-то момент я напрочь растеряла нить разговора и, сославшись на усталость, попросила больше не мучить, оставить меня наконец в покое. И он ушел, подарив мне вожделенную тишину и покой.
Однако едва я лишилась общества Георгия Ивановича, спустя пять минут в палату входят Лена с Евгением. Какие-то они оба странные. Девушка с фальшивой улыбочкой, мужчина излишне угрюм, его что-то гложет.
— Дорогая, как ты? — Тетя присаживается рядом, берет со столика одну из книжек, самую верхнюю, лежащую на вершине высокой, красиво уложенной стопки. Евгений тем временем отходит к окну, прислонившись к стене, озабоченно смотрит сначала на Лену, потом на меня.
— Всё хорошо. — Приподнимаюсь на кровати, устало откинувшись спиной на подушку.
— Почитать тебе, может быть? Что скажешь? — Она неловко теребит в тонких, изящных пальцах темно-зеленый экземпляр с потертыми, потускневшими золотыми буквами.
— Откуда здесь все эти книги? — отрешенно спрашиваю я, пробегаясь по многочисленным книжным корешкам с знакомыми названиями и мельком подмечая своих любимых авторов.
— Я читала их тебе. Каждый вечер, сидя в темноте, под слабым лучом этой древней лампы, — с доброй усмешкой произносит она, указывая на висящую на стене близ изголовья кровати продолговатую замысловатую лампу, — читала и верила, что ты однажды проснешься и задашь мне этот вопрос, — улыбается, на сей раз искренне, тепло.
— Понятно, — односложно роняю я. И Лена, заметив мою заторможенность и бесстрастность, хмуро поджимает губы.
Я сама не понимаю, что со мной, но меня всё устраивает. Легкость и пустота приятно холодят разум, сердце, душу, не позволяя эмоциям править ими, иметь полную и безоговорочную власть надо мной.
— Я почитаю тебе, хорошо? — предлагает она и, дождавшись моего слабого кивка, приступает к чтению. Я слушаю вполуха, кошусь на Евгения Владиславовича, по-прежнему примостившегося у окна. О чем он так усиленно думает, глядя на распускающийся весенний лес?
— Доктор сказал, что сейчас май. Это правда? — перебиваю я чтеца.
— Да, второе мая, — Лена печально вздыхает и откладывает книгу, понимая, что я совсем ее не слушаю.
— Я пропустила целый апрель, — задумчиво замечаю я.
