Да, я не верю ему, нисколько не доверяю. Он меня бросил, и если я сдамся ему во второй раз — чего, конечно же, не будет никогда! — где гарантии, что он не бросит меня снова? А его словам о любви я, как утверждала не раз, не верю, хоть миллион раз их услышу из его уст… И вообще мне плевать на него!
Черт, откуда во мне эта всепоглощающая злость взялась? Нормально же сидела, спокойно читала статью. Что, черт возьми, со мной опять не так?!
— Алекс, дорогая, что с твоим лицом? — скосив на меня острый взгляд, спрашивает вдруг дед. — Ты решила заняться гимнастикой лица? Твоя мимика меняется с немыслимой скоростью.
— Ага, гимнастикой лица, — соглашаюсь я, закатывая глаза.
— А если серьезно, что ты там такого эмоционального вычитала? На твоем лице то штиль, то буря. Что тебя так разозлило, сокровище мое? — со смешком вопрошает он, отложив свой том.
— Не понравилась одна мысль. — Я выключаю ноут, захлопнув две действующие вкладки. В одной была статья, в другой — дневник номер два. Да-да, я снова пишу. Буквально вот вчера и начала. Слишком подозрительно насыщенной стала моя жизнь в последнее время, и было бы преступлением о ней не писать.
— По твоему лицу, я могу смело утверждать, что недостойных мыслей там было куда больше, чем одна, — проницательно замечает он, скручивая усы в пальцах.
Кладу компьютер на "медвежий" стол, встаю с кресла.
— И не говори. Сплошь вопиющая чепуха и глупость, перемежающаяся с откровенной человеческой тупостью, — с притворством заверяю я, подходя к небольшому узкому стеклянному шкафу, новому элементу интерьера в кабинете. — Отличное решение — поместить все драгоценное и древнее за стеклом. Всегда на виду. Чисто и стерильно. Смотри и радуйся.
Дед подходит сзади и становится чуть сбоку, за моим плечом.
— Пришлось купить, нужно же было куда-то поместить мою новообретенную рукопись. — Он смотрит на центральную косую полку-подставку, в которой сосредоточено упомянутая стопка старой расписанной чернилами бумаги.
— Ты бы ее еще в рамку повесил, — хмыкаю я добродушно. — Вон, над теми полками. По-моему, будет в самый раз.
— Нет, и здесь ему будет хорошо.
— Хорошо, тогда над теми полками я повешу картину отца, висящую над камином. Кажется, там столица Турции изображена, — припоминаю я. — Точно, она самая. Древний Константинополь у Босфорского пролива. И она ну совершенно не вписывается в общую картину интерьера гостиной, а здесь будет в самый раз. Что скажешь?
Дед, добро усмехнувшись, говорит:
— Это, внучка, картина Айвазовского "Вид Константинополя и Босфора". Очень дорогая работа художника. Но, к счастью, никто не знает, что она у нас. Твой отец анонимно купил ее на аукционе. Он любил эту картину, как и саму Турцию. Частенько ездил в Стамбул, едва выдавалась такая возможность, — с легкой печалью вспоминает дед и через секунду просит следовать за ним. — Идем… Думаю, не стоит тревожить эту картину, пусть над камином же и висит.
— Хорошо.
Мы входим в выполненную в коричнево-бежевых тонах гостиную, подходим к камину и, не говоря ни слова, молча созерцаем прекрасное.
В таком положении нас и застают Лена с Евгением.
— А что вы тут такое делаете? — слышу недоуменный голос тети за спиной.
— Эта картина моего отца, — не оборачиваясь, тихо шепчу я.
Пауза.
— Какой он был? — виснет в воздухе вопрос Евгения, в голосе проскальзывает неприсущее для него волнение.
— Самое забавное, что я не могу ответить на этот вопрос. — Я поворачиваю голову к подошедшему и вставшему по правую руку от меня мужчине.
— Оставлю-ка я вас, ребятки, — отчего-то спешит ретироваться дед, бросив какой-то странный короткий взгляд на Евгения. Я замечаю всё это, но не придаю значение.
— Почему? У вас были плохие отношения?
Смотрю в сторону Лены. Но ее там уже нет, тоже ушла. Вновь переключаю внимание на мужчину рядом.
— Если бы, хотя бы плохие… потому как их не было вовсе. Не было никаких отношений: ни плохих, ни хороших. Я была ему не нужна. И он меня не любил. Я не знаю, почему, но не любил.
Евгений сглатывает и глубоким взглядом пристально смотрит мне в глаза.
— Можно, я тебя обниму? — вопрос неожиданный, и оттого безумно теплый.
— По-моему, ты никогда раньше не спрашивал позволения, — отвечаю с легкой улыбкой, впервые переходя на "ты". И он тоже улыбнувшись, притягивает меня к своей широкой груди. Так тепло и… я чувствую себя в безопасности. Чувствую? Нет-нет, мне просто комфортно в тех условиях, в которых нахожусь в данный конкретный миг.
В какой-то момент, после долгих минут тишины, ощущаю, как его рука поднимается с моей спины и ложится на голову.
Евгений мягко и едва-едва касаясь начинает гладить меня по распущенным волосам, ныряя в них пальцами, цепляясь, путаясь в длинных прядях, но вновь и вновь выныривая из темного водопада, чтобы продолжить это успокаивающе-нежное прикосновение больших рук к моей макушке.
— Ты даже не представляешь, какая ты чудесная, — тихий низкий шепот, горячим воздухом скользящий по моему лицу. Я с удивлением распознаю в нем тонкий отголосок… гордости?
