— Я сегодня специально открыл зал пораньше, — поясняет Миша, надевая боксерские перчатки. — Через сорок пять минут здесь и вправду будет толпа, так что, Алекс, если не хочешь ни с кем пересекаться, советую поторопиться. У тебя, — он, нахмурившись, смотрит на часы над тренерской, — осталось девять минут.
— Не предполагала, что ты такой строгий тренер, — хмыкаю я, направляясь в женскую раздевалку.
— Я тренер, Алекс. В моей работе нет места соплям.
— Соплей от меня не дождешься! — невозмутимо восклицаю я, не оборачиваясь. Решительно толкаю дверь и вхожу в небольшую комнату.
Все-таки учеников женского пола у него куда меньше, чем мужского. Будь это не так, раздевалка выглядела бы не такой крошечной. И шкафчиков можно насчитать от силы два десятка, не больше. Интересно, сколько всего девушек в его группе по обучению самообороне?
Переодевшись в черный короткий топ и темно-зеленые удобные, а главное — скрывающие мой безобразный шрам на бедре шорты, я выхожу к тренеру.
— Напомни мне в следующий раз, что ты не нуждаешься в десяти минутах. Пяти будет достаточно, — заявляет Миша с лукавой улыбкой. Наверное, про себя удивляясь, что девушке, коей я являюсь, хватило всего каких-то четырех минут, чтобы привести себя в порядок.
— Как-нибудь запомнишь, не маленький, — фыркаю я, принимая из его рук красные перчатки.
Усмехнувшись, он в последний раз уточняет:
— Уверена, что не хочешь начать с самообороны?
— Нет, мне по душе бокс, — уверенно произношу я. — Уж дней так… семь во мне кипит огромный котел нестерпимого такого желания — побить кого-нибудь. Тебя, например. Можно? — встав в нелепую боевую стойку и нацелившись на тренера, я делаю убийственным взгляд.
— Эй, давай сбавим обороты. — Он осторожно опускает вниз мои руки. — Для начала бить будем грушу. Нам туда, — и указывает на противоположный конец зала, — следуй за мной.
— Ладно, мешок, набитый песком или опилками тоже сойдет, — пожав плечами, я иду за ним.
— На меня смотри, на положение рук и ног. Видишь? — и уверенными четкими движениями показательно бьет в мешок, останавливается и приказывает: — Выполняй… Нет, руку не задирай. — Миша встает сзади и показывает, какое положение является единственно правильным. — Вот, поверни руку. Смотри, твои пястные кости должны быть строго перпендикулярны груше. Ориентируйся на головки суставов, хорошо? — (Я киваю.) — А теперь бей! — и отстраняется от меня.
Я и бью, но груша отлетает от меня аж на полметра и, раскачавшись, чуть не прилетает мне в лоб. Миша вовремя притормаживает это маякообразное "убийственное оружие" и терпеливо объясняет:
— Толкать не надо, нужно бить! Резко и четко! Гляди. — Он в красивом танце выполняет четко выверенные движения. Удар прямо. Вниз. Вбок. Суставы перпендикулярны мешку. — Давай, попробуй.
— Ладно, — со вздохом принимаю я правила игры и стараюсь в точности повторить его же движения.
— Молодец, уже лучше. Над техникой нужно будет поработать. Алекс, ты же говорила, что мечтаешь кого-то сильно отметелить? — со смешком уточняет Миша.
— Типо того.
— Ну так вперед! Не жалей этот игрушечный наполнитель! Бей! Решительнее! Да, вот так! Получается же!
Выбросив все мысли из головы, я сосредотачиваюсь лишь на одном предмете — на этом ненавистном, вражеском мешке. Бью без жалости, без колебаний, без остановки, не чувствуя усталости.
— Всё, достаточно, выдохни, — доносится голос тренера сбоку.
Но я, не обращая внимания на его слова, продолжаю яростно колотить "противника", не могу остановиться, не хочу. Удар, еще один, и еще. Всё мое тело дышит силой, в плечах неистовое напряжение. Пот течет по лицу, шее, волосы прилипли ко лбу. Я готова разорвать этот чертов мешок! И мне никто не помешает!
— Остановись, — тихо шепчет мужчина, положив мне на плечо свою ладонь. — Я понимаю, ты хочешь выпустить наружу всю свою боль, но… не получится. Я когда-то уже пробовал: не помогает. Так ты только себя истязаешь.
Я не знаю, почему так спокойно и без раздражения воспринимаю слова Михаила, почему позволяю себе вслушиваться, внимаю, пропускаю через себя, фильтруя каждое оброненное мужчиной слово. Когда как дома меня не так-то просто вывести на нормальную беседу, почти каждый вызывает злость где-то глубоко в груди, уже привычную реакцию — бешенство. Наверное, это потому, что Миша для меня человек посторонний, новый — он не знает моей истории, не знает и сотой доли из того прошлого, которое и я отчаянно желаю не знать, не помнить…
Поддавшись его тихим, успокаивающим речам, я застываю, глупо сверля черную точку на черной боксерской груше, медленно опускаю вниз вмиг ослабшие руки. Я устало приземляюсь на пятую точку и закрываю глаза ладонями, тихо сижу, не шевелясь.
Тренер пристраивается рядом, плечом к плечу.
— Слепая ярость — последствия невыплаканной боли, намеренно спрятанной глубоко-глубоко внутрь себя, не выпущенной на свободу. Отпусти, — шепчет тихо.
"Я ведь давно отпустила", — хочется сказать, но я молчу.
— Скажи, ты ведь не из-за погибшего друга запрещаешь себе быть счастливой? Есть другая причина, верно?
