Сдержанный гул, сливавшийся с шумом бора, плыл над толпой.
— …Сейчас, в эти минуты, там, на рубежах, нашей Родины, идут жестокие бои, рвутся бомбы и снаряды, свистят пули и осколки, льется кровь, плачут и умирают дети!..
Дальше я не слышал оратора. Воображение унесло меня далеко. Я видел лавины танков с желтыми крестами, сплошной стеной от края и до края горизонта, двигающихся на нас. Тучи незнакомых самолетов, густые цепи пехоты. Зарева и дым пожаров…
После митинга большинство потянулось к выходу. И только мы продолжали шнырять по парку. Среди нас пронесся слух, будто немецкие диверсанты сегодня утром пытались взорвать железнодорожный мост через Каменку, но были пойманы. Я высказываю сомнение — уж больно далеко от нас Германия.
— Ну и что? Ну и что? — округляя глаза, доказывают мальчишки. — Знашь, как им важно сейчас взорвать все наши мосты? Знашь?!
Один за другим, один другого диковиннее несутся слухи. Наши войска перешли границу и наступают на Варшаву… 1000 тяжелых бомбовозов совершили налет на Берлин и не оставили от него камня на камне… Восстали рабочие Рурской области, узнав о нападении Гитлера на СССР. Только что совершено покушение на Гитлера. В машине, где он ехал, произошел взрыв бомбы, всех убило, а его… неизвестно. И каждый рассказчик уверяет, что это истинная правда, только что передали по радио…
Солнце, пройдя зенит, стало опускаться. Не знаю почему, видно уж так я устроен, но вторая половина дня мне всегда кажется грустной. Насколько утро приятно и радужно, настолько после полудня тоскливо и тягостно. Даже солнечные лучи утром розовые, веселые, а вечером коричневые, наводящие уныние. Хочется, чтобы всегда было солнечное, теплое, летнее утро. А потом уж сразу в положенное время наступала бы ночь, мрак. Или это, может, потому, что тяжело видеть человеку, как умирает что-то. Хотя бы день. Ведь умрет и больше никогда не вернется, не возродится таким, каким он был. Как и человек…
Из парка мы вернулись к вечеру.
Обедали молча, без шуток, без разговоров, словно пришли с похорон. Хотя действительно пришли с них — небывалых, грандиозных. Похоронили мир. Сегодня день раздвоился. И не только по солнцу. Утренняя половина была последними часами и днем мира, счастья, планов, желаний. Вечерняя — первыми часами войны, горя, несчастий…
А какие несчастья ждали нашу семью? Никто, разумеется, не знал. Только лишь представляли и предчувствовали. Конечно, папка с мамой и, может быть, Владимир с Валей. Но только не я…
Вечером пронесся слух. Из военкомата по домам командиров запаса разносят повестки. Началась мобилизация. Значит, и нам вот-вот принесут. Ведь отец — командир роты, старший лейтенант.
Следующим утром я проснулся от негромкого плача. Приподняв голову, увидел маму. Прикрыв глаза ладонью, она плетью опустила правую руку с зажатым между пальцами коричневым квадратиком бумаги.
— Сынок! Папку-то забирают, — сказала она, заметив, что я проснулся. — Повестку-то, оказывается, еще вчера принесли.
Этот день был первым по-настоящему тревожным, как и все последующие дни начала войны. На улицах и площадях угрюмо слушали люди раскатистый, будоражащий душу, торжественно-скорбный голос Левитана, несшийся из громкоговорителей.
«…После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями… На отдельных участках нашей границы, особенно на Юго-Западном направлении, — тут голос диктора приобрел особую радостно-волнующую торжественность, — наши войска отбили разбойничье нападение, вышвырнули гитлеровцев с нашей земли и, перейдя государственную границу, углубились на территорию противника на 10—15 километров!»
Ура-а! Наши наступают! — ликовал я. — Наконец-то началось! Пусть они на тех участках наступают, а мы на этих! Кто быстрей дойдет до столиц?.. Конечно, мы! До Берлина же меньше расстояние, чем до Москвы! Вот интересно, мы захватим Берлин, а они Москву. Что будет тогда? Кто победит?..
Такие мысли, вероятно, бродили не только в моей голове.
«А может, это провокация, а вовсе не война, как провокация япошек самураев в 38—39-м годах?» — бодро высказывались некоторые чудаки-оптимисты, но тут же конфузливо умолкали под укоризненными взглядами окружающих.
Папка пришел с работы в полдень. Забрав повестку, снова ушел на завод, где работал в парткоме.
Утро 24 июня я не забуду никогда. Мы с Владимиром встали рано, но папка с мамой уже были на ногах. Папка в начищенных до блеска хромовых сапогах, в темно-синих галифе, в белой нательной рубашке со вздернутыми до локтей рукавами брился перед настенным зеркалом.
Мама скорбно, по-старушечьи поджав губы, складывала в чемоданчик, лежавший на кровати, немудреные солдатские пожитки.
Завтракали спешно и молча. Так, как никогда прежде. Еще позавчера утром завтрак для нас был праздником, полным удовольствия и надежд. А сегодня, сейчас кусок хлеба не лез в рот. Приходилось его чуть ли не силой запихивать туда. Отхлебывая горячий чай мелкими глотками из блюдец, мы поглядывали на отца. Он пил из стакана, глядел прямо перед собой погруженный в свои думы…
