Я останавливаюсь, улыбаюсь. Радость, гордость переполняют меня. Вовка обнимает за талию.
— Молодец! Не обращай внимания на синяки и шишки. Пройдут!
— Хвалю за храбрость! — добавляет важно Павел Засыпкин.
— Что же ты не помог? — говорю ему с укором. — А ведь обещал, когда натравливал.
Пашка, согнав улыбку, хлопает глазами. Потом чистосердечно тянет:
— Да я хотел было, да Вовка не дал. Пусть, говорит, сам себя испытает, закаляет характер…
— Зато приятно ведь чувствовать себя человеком?!.
4
Я не знал, что этот день запомнится на всю жизнь.
В то утро я проснулся часов в восемь от нестерпимой жары — рядом спал Вовка, — а может, от негромкого голоса отца, склонившегося над нами.
— Мамка, посмотри, как спят в обнимку сыночки.
Открыв глаза, я увидел улыбающегося папку.
— Доброе утро, маленький сынок!..
— Доброе утро-о-о, — отзываюсь я, зевая и высвобождаясь от раскаленной руки брата, давившей мне шею.
Вот Вовка! Точно печка! Чем дольше спит, тем больше раскаляется. Удивительно, сегодня разоспался! А то всегда встает ранехонько вместе с мамой. И бежит к своим друзьям-приятелям. К своей команде! А она у него большая — двадцать с лишним человек! Недавно вступили в духовой оркестр и теперь с утра и до вечера пропадают в клубе…
Я выгибаюсь, потягиваюсь.
— Ой, какой ты большой стал! — гладит меня по груди и животу отец. — Ну-ка, смерим, наскоко ты за ночь вырос?
Он разводит пальцы и начинает с кончиков ног до самой макушки мерить меня вершками. И каждый раз, окончив измерение, говорит:
— Вот видишь, на целый вершок подрос. — Показывает пальцами его. Прикосновения папки приятны и щекотны. Я хохочу и взвизгиваю от удовольствия, да так громко, что мама, гремя на кухне кастрюлями, шумит на нас:
— Чё вас там взяло? Дайте остальным выспаться!
Папка прикладывает палец к губам. Тс-с! Но я вижу, что он смеется, и продолжаю повизгивать. Так мы играем каждое утро, когда он не спешит на работу. В другие утра я обычно просыпаюсь сам и, не успев открыть глаза, пою:
Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся советская земля…
Люблю воскресные утра! Не только потому, что не надо никуда спешить и можно подольше поваляться. А главное вся наша семья в сборе! И завтракать, и обедать, и ужинать мы будем все вместе. Вместе с папкой и мамой! Разве это не здорово?!.
А если еще за окном стоит сверкающее солнечное утро, как сегодня, то это еще здоровее!..
Я вскакиваю с кровати и бегу к окошку. Погода не подвела! Как по заказу! А ведь сегодня праздник! Открытие городского парка культуры и отдыха в нашем бору на берегу Каменки.
…Небо чистое, чистое. Голубое и бездонное, словно его вымыли, вычистили и покрасили с утра… Народищу соберется в парке!.. Весь город!..
Из кухни доносятся знакомые с раннего детства щелчки, треск, «выстрелы» — топится печь. Слышатся глухие чавкающие звуки, шлепки теста, шум передвигаемой посуды, скрежет ложки или ножа о сковородку. Мерное, однообразное постукивание сечки о дно корытца — рубят мясо. Изредка громыхнет передвигаемая печная заслонка или по ней ударят невзначай деревянной лопатой, ухватом или сковородником. А то раздастся очередь ударов чугунной клюкой о догорающие дрова — головёшки. Или скрежет ее о под печи при загребании «жара» — углей в угол — «загнето». То неожиданно обрушится шип или треск брошенного на раскаленную сковороду сала или масла.
— Владимир! Леонид! — слышится из кухни мамин голос. — Вставайте! Завтракать пора! Самовар скипел!
Быстро умывшись, пересмеиваясь, усаживаемся за стол. По воскресеньям у нас всегда пир. Один возле другого разлеглись великаны пироги. На тарелках — горы шанег и пирожков, прозрачно-желтых кралек, бронзовых лепешек. Свернутые жгутики сахаристых булочек. И наконец, упругие калачи-кольца мучнисто-рыжеватого запашистого хлеба. Сожмешь его руками, а он, словно пружина, разожмется, расправится, будто его и не давили. Умеет мама стряпать!..
Папка во всем белом — в рубашке без воротничка, в парусиновых брюках и штиблетах сидит в простенке у золотисто-медного самовара. Отец среднего роста, худощав, с узким клинообразным лицом, с густыми русыми волосами, зачесанными назад. Под ними — широкий прямой лоб, лохматые брови, под которыми серые «колючие» глаза.
Напротив него, по другую сторону стола — Валя, восемнадцатилетняя выпускница школы, точная копия отца. Только волосы золотисто-пшеничные, да губы свежие, яркие.
Папка в хорошем настроении, как это всегда бывает в выходные. Часто шутит с Валей, называя ее уменьшительно-ласково Котей.
Валя на это возмущается. Мы с Вовкой поддерживаем папку.
— Да хватит вам! Что вас взяло? — шумит на нас мама, отрываясь от блюдца. — Будто нет другого разговора.
Мамочка у меня красивая. Нет! Нет! В самом деле! У нее длинные вьющиеся волосы, прямой нос, большие серо-зеленые глаза.
