В старом Китае полностью

Вежливость и приветливость так характерны для этого замечательного народа! Вещи все это простые, конечно, но для человека, знавшего до сих пор о Китае только из книг и видевшего Китай только через иероглиф, в таких беседах есть какой-то мощный корректив к кабинетной начитанности. Европеец, начинающий познавать Китай из простых бесед с простыми людьми и не видавший иероглифов, в культуре Китая, великой и мощной, не поймет ничего. Значит, китаист должен обязательно пройти через обе фазы, что бывает не часто: обычно он или сухо начитан в разных книгах и живого Китая не видел, и тогда весь Китай кажется мудреной загадкой; или, наоборот, он видел только живой Китай и, если о нем раздумывает, то открывает «Америки», давно открытые в литературе по Китаю. Так, один из моих пекинских знакомых, китаист этого типа (француз), хотел писать книгу о несовпадении норм китайской грамматики с французской и был очень разочарован, узнав, что такие книги уже давно написаны! Кроме того, китаист-книжник, сталкиваясь с живым Китаем, начинает вещать нечто архаическое, чем приводит собеседника-китайца в исступленное недоумение.

Подъезжая к деревушке Фуцунь, оказываемся в огромной толпе процессии дождя, да не одной, а трех. Вчерашний дождь только поманил.

Помещаемся в маленькой гостинице. Заказываем нашу постоянную куру, рис, абрикосы. А рядом с нами, упитанными путешественниками, сидят тачечники, рабы труда, и едят из большой грязной чашки накрошенные огурцы с какой-то жидкостью в виде соуса. Закусывают лепешками-момо, выскребывая ими остатки со дна. Если спросить: «Что ты ешь?» — сейчас же предложит попробовать. Хороший народ! И какая злая эта насмешка судьбы: питание праздных и голодание трудящихся. Когда заказываем для них куру — бухаются в ноги. Так принято благодарить.

Жара жуткая. На небе огромные тучи, земля же превратилась в легкую накаленную пыль, от которой слезятся глаза и дерет в горле. Жажда изматывает, как болезнь. Чаевничаем в харчевне. Бабы, ребятишки сначала удирают, потом глазеют издали, потом ближе, потом разговаривают. «Ишь ты, одинаково с нами говорит!» И обычные вопросы.

Надвигается дождь. Вот он хлынул, наконец. Под отчаянным ливнем шагаем до города Цзоусянь. В полутьме, под непрекращающимся ливнем, промокшие слуги внесли наши сильно подмокшие вещи и ушли сушиться. И ни одной вещи не пропало — честность феноменальная.

В комнате ужасно надоедают мухи.

1 июля. Идем с обязательным визитом в ямынь. Чжисянь южанин оказал нам чрезвычайно холодный прием в чрезвычайно грязной комнате. Бедный Шаванн ничего не в состоянии ему втолковать. Пытались отказаться от солдат, навязанных нам в качестве конвоя, совершенно ненужного. Не понимает, или не хочет понять.

Только что вернулись в гостиницу, как докладывают, что пришел чжисянь: ответный визит! В грязной, тесной и неудобной комнате, где не на что сесть, принимать важную персону — так себе дело. Разговор плохо клеится. Шаванн молчит. Я хватаюсь за спасательную тему о Пекине и его окрестностях и говорю минут десять. Наконец, чжисянь уходит.

Отправляемся в Мынмяо, храм второго мудреца, Мын-цзы. Все в развалинах: приношений нет, ибо конфуцианский философ — это не бог и ему не молятся, а государство тратиться не желает. Храм загажен птицами. Вороны, аисты в несметном количестве свили себе на кипарисах гнезда и сверху слетают не только их экскременты, но и добыча: лягушки, рыбы, змейки. И все это вместе с околевшими птицами валяется на заросших травой плитах и гниет, заражая воздух до невероятия. В первом дворе еще сладко дурманит голову воспрянувшая от дождя зелень, но смрад соседних дворов убивает и этот аромат.

Находим монгольские надписи. Монгольские правители, как видно, изо всех сил старались внушить Китаю, что и они понимают, что надо, и усердно ставили памятники с надписями на своем языке в храмах Кун-цзы и Мын-цзы.

Китайцы-эстамперы ловко, красиво, но медленно работают над надписями, снимая с них слепок для нас.

В храме любопытен бассейн для сжигания шелка, в котором, по словам привратника, приносили жертвы потомки Мын-цзы. В жертву духам предков приносится бумажная имитация шелка, которая сжигается в бассейне, дабы пепел не был растоптан (в противном случае духи не примут жертвы).

В основе религии предков, понимаемой конфуцианцами как высшее чинное поведение (ли), лежит почитание старших (сяо). Это обязательное почитание родителей даже тогда, когда они не стоят его, распространяется и на мертвых. «Чти своего; умершего отца, как если бы он был жив», — говорит Конфуций. В вопросе о том, что делается с душой после смерти, Конфуций придерживается взглядов, существовавших до него: злая душа способна мстить, добрая душа — светлая. Приносить жертвы можно, но лучше держаться от всего этого подальше. Конфуций вообще не любил этой темы: «Ты еще не знаешь жизни, как же ты хочешь познать смерть?»