Архаичные тексты, дошедшие до нас большей частью в редакции и истолковании Конфуция, его учеников и школы, передавали идеи, считавшиеся особо важными и глубокими. Следовательно, и форма их должна была быть соответствующей. Архаический язык этих текстов поэтому часто нарочито загадочен (сокровение от непосвященных), многие знаки (иероглифы) имеют единичное, более уже (за исключением цитат) неповторяющееся значение, масса фраз и целых мест недоступна и для комментаторов. Изучение этих текстов осложняется еще и тем, что их происхождение неизвестно; рукописи отсутствуют, и неизвестно, насколько те тексты, которые мы изучаем, соответствуют тем действительным текстам, о которых говорит предание. Однако на этих именно текстах сформировался классический литературный язык —
Отсюда совсем особое благочестивое отношение к книге, читаемой с усилием, как максимальное выражение человеческого духа. В часы чтения великих книг зажигались курильные свечи, сделанные из благовонных смол. Чтение — это занятие в течение дней, недель, месяцев (а не мимоходом, как у нас). К книге обязательно возвратиться. Не видеть в книге все разжеванным, рассказанным, а постепенно вникать. Этот культ чтения в Китае приблизительно соответствует периоду нашей древней литературы, благочестия, классиков. К этому благочестию у китайцев присоединяется и культ второго, неразговорного языка
Ясно, что и перевод не должен превращать эту литературу в послеобеденное чтение на диване. Перевод может это сделать (как, например, Диккенс превращен русскими переводчиками в детского писателя), но это — убийство. Китайский писатель-эссеист (неизвестный в Европе), это не писатель-беллетрист, «глотаемый» мимоходом, и отнюдь не заслуживает снисходительного «легкого» чтения.
Литературное наследство Востока дает нам себя ощущать с гораздо большей трудностью и ограниченностью, чем литературное наследство Запада, которое мы можем получить даже в самых элементарных переводах. Читая Овидия или Шекспира, мы представляем себе, хотя бы в общих чертах, время и историческую обстановку, в которых они жили и творили. Для Востока, который совершенно не входит в программу нашего образования, у нас такой платформы нет, и от произведения II в. мы ждем эффектов XX в. (то же и у китайцев: Шекспир воспринимается, как забавные рассказы современности). Это искажение восприятия может упразднить лишь образование, создающее чувство времени, пропорций, умение читать. Но пока о таком образовании можно только мечтать, и это налагает особую ответственность на предисловия: они должны учить наново. Есть многое в китайской культуре, что не совпадает с европейской номенклатурой. Ввести это многое в общую систему представлений — наша задача.
У китайца при чтении осознаются веками заложенные ассоциации. Интуиция его идет к интуиции автора, устраняя форму, которая европейца ставит в тупик. Европеец не знает наизусть китайских классиков, а, между тем, литературный язык весь построен на этом. Таким образом, фундамент китайский у европейца отсутствует, а фундамент европейский не помогает.
Китайская литература говорит специальным языком об общечеловеческих вещах. Надо этому языку сообщить переводную формулу, подготовить читателя к пониманию китайского мира (хотя бы путем предисловий и комментариев). Это наш упорный долг перед будущим через голову настоящего, которому пока что все это ненужно и неинтересно. С помощью предисловий, комментариев и даже прямого перефразирования наиболее трудных мест надо стараться перебросить мост между китайцем поэтом и русским читателем. Но «мост» не должен задевать «здание» — произведение должно оставаться нетронутым.
Уважение к колоссу-автору далеко не всегда ощущается переводчиками: «Дай-ка переведу из Ли Бо!» У меня — священный трепет: боюсь переводить, не знаю, как передать, воспроизвести картину оригинального, не похожего на наш, поэтического уклада китайского ума, который объясняется не только общечеловеческими истоками и эмоциями, но и самобытным характером духовной жизни Китая в течение, по крайней мере, трех тысячелетий.
Мне ненавистны любители перелицовывания китайского текста на удобный европейский лад. Юдифь Готье в своей «Свирели Китая» и ей подобные сообщают читающей публике то, чего нет. Культ слащавых и псевдоживописных настроений, нелепый перевод восхищенного варвара! («Чужая» поэзия, видите ли, недостаточна, — возьму и нафабрикую на свой манер!) Ищут нового, не воспринимая его, попадая мимо, и производят фальсификаты, отсебятину, вроде «Голубой мечты задумчивости!» Никто не посмеет так обращаться с древним миром Греции...
