Знаменский прошел к себе в каюту, сел и задумался. Он испытывал крайнее изумление, может быть, растерянность. Во всяком случае, он был далек от желания рассмеяться или почувствовать серьезную обиду от сомовского наскока. Чувство, которое им овладело, скорее напоминало неловкость, стыд, озадаченность. Ему было неудобно — за капитана. Неудобно — перед моряками «Оки», перед боцманом, перед этим Васильевым, перед стармехом, перед самим собой. В жизни Николаю Степановичу приходилось иметь дело с характерами сложными, со странными взглядами, с бешеными темпераментами. Он знал, что в одном и том же человеке могут сочетаться и уживаться два совершенно противоположных начала, толкающих его от добра к злу. Он видел, как огрубевшие хулиганы проявляли трогательную чуткость и своеобразное благородство, а трусы — невероятное, казалось бы, мужество. Все эти перерождения при глубоком анализе всегда находили простое объяснение.
Но чем же можно объяснить вспышку показного вульгарного гнева со стороны опытного, безусловно умного и, казалось бы, культурного человека? Желанием продемонстрировать неограниченность капитанской власти? расстройством нервной системы? подражанием кому-то другому, кто когда-то был избран Сомовым как идеал человека и капитана?
«Все это непонятно и странно. Во всем этом нужно разобраться», — думал Николай Степанович, но с какого конца разбираться — это ему совсем не было ясно. Он решил откровенно поговорить с Сомовым, откровенно и начистоту, даже рискуя вконец испортить с ним личные отношения. Ведь это же так ясно, так просто, так естественно: крик, грубость, нецензурщина роняют прежде всего его человеческое, да и командирское достоинство… Право же, в наше время дико такое видеть и слышать. Только что перед тобой стоял на мостике капитан, дорогостоящий специалист, умный собеседник. Минута — и капитан трансформируется в хмельного купчишку. Готового топтать людей и бить наотмашь. Дикарь с нашивками, да и только. Какой он к черту капитан, если по-человечески не может говорить с людьми? В морском деле Знаменский, конечно, профан. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять всю дикость происшедшего. Понять и категорически опротестовать.
Знаменский, продумав детали предстоящего неприятного разговора, решительно встал, чтобы отправиться к капитану, но в этот момент заревел судовой гудок.
Николай Степанович выглянул в иллюминатор. Крупные хлопья снега лениво кружились в туманном воздухе. На мостике коротко звякнул телеграф. Вибрация корпуса стала еле уловимой: судно сбавило ход.
Остаток дня и вся ночь были разорваны на двухминутные интервалы: две минуты тишины, пять секунд оглушительного рева — и снова две минуты молчания. Иногда за снежной пеленой слышался отдаленный вой сирен. Где-то неподалеку проходили невидимые суда, проносившие с собой угрозу столкновений и катастроф… Казалось, в самом воздухе появилось напряжение. То особое напряжение, какое бывает на любом судне при плавании в тумане. Будто идешь с завязанными глазами по краю обрыва… Не надо быть моряком-профессионалом, чтоб почувствовать это напряжение. Разумеется, Николаю Степановичу пришлось отложить разговор с капитаном.
На следующий день подул ветер. Он отрывал клочья низких туч, снегопад временами прекращался, и серый горизонт открывался то по носу, то с бортов. Кусками показывалось и тусклое зимнее небо, для которого у природы, казалось, не хватило ярких красок.
В один из таких интервалов между двумя снежными зарядами Николай Степанович пробегал по ботдеку из радиорубки в свою каюту.
— Помполит, добрый день! — раздался голос с ходового мостика.
Сомов стоял на том месте, с которого сутки назад он начал угрожающее наступление на Знаменского. В голосе Сомова не было ни раскаяния, ни заискивания, вполне добрый голос капитана, довольного морем, погодой и благополучным плаванием. Или он забыл, что произошло, или считает все это в порядке вещей.
— Добрый день, товарищ капитан, — очень повествовательно ответил Николай Степанович, сбавляя шаг.
— Куда вы так торопитесь? Поднимайтесь наверх. До берега еще далеко, поговорим за жизнь, — продолжал Сомов.
— Благодарю покорно. Я теперь достаточно твердо знаю, что на мостике посторонним торчать незачем.
— Ай, да бросьте вы задираться! Лезьте наверх — я вас приглашаю…
Николай Степанович поднялся на мостик, внимательно взглянул на Сомова. Вроде бы лицо капитана осталось прежним со вчерашнего дня. И в то же время — Александр Александрович сильно изменился, или, как принято говорить в таких случаях, сдал: запали глаза, резко углубились морщины, одрябли посеревшие щеки. Сомов состарился по крайней мере лет на десять. Сомов тяжело навалился грудью на планширь мостика и странно переминался, отрывая от палубы то одну, то другую ногу.
— Что с вами, Александр Александрович? вы больны? или плохо спали эту ночь?
— Ха, наивная душа! Разве капитан может спать в такую ночь, да еще в Северном море? Я не сходил с мостика, сутки…
— Как? сутки не сходили с мостика? Не понимаю… Что, в этом действительно была необходимость?
