Выходили девы в красно-белых платьях,
и за ним ветр в пыль дорог стояти.
Так персты Бояна пробуждали струны,
те же пели сами князьям славу.
Где печенегов поднимала сечь,
где имена раскатывали солнце,
где Слова буква расточала речь
и Мандельштам кидал князей в колодцы.
***
Прогноз погоды грустен, по Верлену,
дождит, у стариков болят колена,
рисует чудный стих поэт, однако
всё так же моросит, по Пастернаку.
***
Я сегодня рано встану,
разбегусь на раз-два-три
и исчезну с Антуаном,
пропаду с Экзюпери.
в золотых песках Сахары
я зажгу для вас фонарик,
где живёт свобода мавра.
На планету новых дней,
подвигов, любви, людей,
я вернусь сегодня-завтра.
И ранняя заря и поздняя заря
не остужают воздух сентября.
Из пепла крылья бабочки. В начале
от Бога Слово, после – от печали.
Горсть чернослива, связка чеснока,
ведро глубокой влаги. И века.
Под ветром северным и в обмороке сонном
сосна. Ей снится пальма под палящим солнцем.
Вот человек: кишки, аппендикс, жёлчь,
венец всего – без откровенья ночь;
глазниц провал, колбасы рук и ног,
в брюшную полость я воткнул цветок.
Где ж расписался Бог?
Вот и розы увяли,
падают лепестки,
росы ль слезами стали?
плачет душа ль от тоски?
Словно душа в начало
падает всех времён,
бедная, тоже устала.
Тёмная бездна, сон.
Хватит, душа, в печали
кукситься, близок свет
жизни новой. Увяли
розы мои. Или нет?
Есть только то,
которого будто нет.
Есть только "я",
блуждающей мысли след.
Когда лежу в молчанье на спине, –
мне открывается особенное утро,
и час ведёт особый счёт минутам,
и свет один в небесной глубине.
Одна земля и кровь на чёрной ниве
у ландыша и у крапивы,
одна рука даёт, берёт, даёт,
льёт солнечный на землю мёд.
Будь осторожен, шёлковая нить
порвётся – и не свяжешь снова.
Бери из утра собственное слово,
чтобы успеть всё отблагодарить.
Кто мыслил прошлым, тот
попрал земли законы;
восходит дым святой,
как в годы оны.
А боги живы, вон –
они в полях и реках,
в дожде, в грозе их стон
и жадность – в жертвах!
Пусть слабо зренье, зрак
из глубины взлетает,
засветится, и мрак
быть перестанет тайной.
Кто мыслит глубоко,
того вбирает вечность.
Того ждёт кома, в ком
есть осторожность речи.
Как мёд из сот, цветами опылённый,
в сосуды лился, плакал и сиял,
так август неба синь и зелень кроны
в сентябрьскую прохладу окунал.
Светились облака, глаза прохожих,
во всём явилась та голубизна,
которая на жизнь была похожа,
открытую улыбку дня.
Тропа знакомая, прозрачность голубая,
соцветье облаков, что крыльев стая;
я, безнадёжно старый и седой,
захлёбываясь пил из чаши той.
II
Когда бы глаз мой богом создан был,
я б видел ночь, начала и концы.
Я снова слизь, предвечный сон, прах, пыль,
я поднимаюсь от гнилой росы
в мозг, твой ничтожный пилигрим…
Последний наш интим.
Запомни свой последний вечер:
стол, пиво, локти, сигареты,
сижу один, там – лица, плечи,
очки торчат в строках газеты.
И больше ничего, ни рощицы, ни дома,
твой узкий круг, мирок неспешной жизни…
Что прожил, до кишок знакомо,
оставь стихи непомнящей отчизне.
Смертельно, смертно всё и бестолково.
В углу за столиком на пол-лица зевота,
вонь пива, грязи, пота.
Усни спокойно. Вечер. Солнце. Слово.
Храм в пыль обратится,
снег станет рекою,
летящей строкою
летящая птица.
И вечно лишь "Я"
в ручье диалога
с невидимым Богом.
Под сенью бесконечных звезд
иду домой бог весть откуда,
в душе темно, на небе чудно, –
как самый изначальный бред.
***
Стихи анатома Бенна
не повлияли на
работу морга.
То были души: скальные расколы,
ещё не задохнувшиеся смолы,
змеиные прожилки серебра.
Из-под корней струилась кровь, текла,
багровая, надеясь к человеку
вернуться, ибо, тёплая от века,
она гнила без света и тепла.
Мосты и скалы висли над пустым
пространством, водоём незрячий
смотрелся в дно своё, клубился дым,
и тёмный воздух леденел от плача.
И, женское терпенье, в полный рост
легла дорога, вытоптанный холст;
на ней, крутой, едва светились тени,
идущих направляя зренье.
Он шёл, как и положено богам,
уверенно, нетерпеливо, резко,
шаги глотали пыльные отрезки,
молчали руки, не было рукам
работы, черепашья лира
срослась с рукой и струны отпустила.
Сын Зевса, ловкий вор, бродяга, он
был бы светлей, когда б не капюшон.
Взгляд бога псом летел за поворот,
оглядывался, возвращался снова,
а слух метался сзади. Ровно
дышали тени тихие за ним.
И слух шептал ему: "Идут они…"
Ещё он слышал шаг свой, лёгок, твёрд,
шум ветра в мягких складках платья.
Он знал, по уговору лишь вперёд
им двигаться и без оглядки,
но, Зевс мой, как медлителен их ход!
Но он молчал, за ним, тиха, бледна,
шла тень, и то была – она!
Любима так, что в скорбных звуках лиры
был создан мир, как повторенье мира:
пригорки, долы, реки и леса,
зверьём наполненные, голоса
в селеньях, скрипы на дорогах,
