два короля, злой чародей и добровольный нищий,
тень странника и странник, бывший Папа,
маг, совесть с розовой заплатой.
А самый безобразный говорил,
кричал, хрипел, выплёвывал слова,
понятные молящимся едва,
тот, кто однажды Господа убил:
–"Так это жизнь была?" – скажу я смерти. –
Как я свободно жил, что жизни не заметил!
–Идите, выходите из пещер
на свежий воздух, ночь светлее, чем
день думает о ней, и будьте рады,
что звёзды падают и водопады!
…А тот, кому молельные слова
предназначались, закричал: "И-а!".
***
Идёт Заратустра.
За ним идёт Огонь.
За Огнём идёт Пепел.
Из Пепла вышел Человек.
Из Человека Женщина.
Из Женщины Любовь.
Заратустра Огонь.
Заратустра Любовь.
Куда идёт Заратустра?
Как женщину,
пишу себя я телом, буднем,
и без остатка.
Что-то новым будет.
Пишу старательно и всё ж
перо царапает, как нож.
Как будто и не стар летами,
а где-то мысль за облаками –
не поспеваю за тобой! –
И стих бледнеет, боже мой,
не парься, кто его читает…
Жизнь-часы затормозили, ах!
Что за чертовщина!
–Что же ищешь ты в часах?
–Причину причины.
Слышится?
Засушенные монашки,
вы иногда слышите ветер
в вашем удушливом храме?
Я безбожник,
то есть, одинок.
Бог тоже бесчеловечен.
Лейпциг, Кёльн, Вселенной переулки,
Шуман, Шопенгауэр, прогулки…
День, как чужого, Фридриха встречал,
ночь ужасами новой боли.
«Гори, не догорай, моя свеча,
и по ту сторону любви – любовью».
Он ставит нас на голову –
и мы находим устойчивость.
Он оглоушивает –
и мы приходим в сознание.
Он ослепляет –
и мы прозреваем,
дважды и трижды.
Твои одинокие
любимые, невыносимо
скверные мысли.
Когда месяц большой,
словно собирается рожать солнце,
назови его луной.
***
Заратустре Ницше
написал бороду
и вырвал язык.
Язык в ноздрях
и палец в жопу,
закрыл глаза и побежал.
***
Даже блядь
побоялась замуж
за тебя, Ницше.
***
Пушистые глаза Христа
и щетина Ницше
на ягодицах танцующего ангела.
***
Ницше не спрашивал
у женщины, где
живёт одиночество,
из которого Ли Бо пьёт
чайными глотками.
***
Ницше
отпустил душу и –
обезумел, что ли?
Всё проваливается в неё –
мир, женщина, воля.
Только Ницше в своём уме.
А почему и не
Александром? И подписался:
«Фридрих Германский».
***
В Ницше,
в орден Святого самодурства!
Вход свободным.
***
У Ницше
так густо, не вставишь даже
слова восхищения.
Посох для уставших,
якорь для утопающих,
для убогих – бог.
***
Не читавший Ницше,
не имеет права
жить без ума.
Отшелестев, отвздохав,
спит усадьба господня.
Дьявол – это праздность бога
каждого седьмого дня.
***
И тогда Сознание
покинуло Ницше:
–Танцуй, Бонапарт!
***
Ницше
рассказывал себе,
слушают поколения.
На вершине горы "Не Знаю",
или края
её здесь ли, там?
Не устаю, повторяю:
милый, у меня горе
плывёт-утонуло в море.
Помнишь оказию,
в Европе ли, в Азии?
В половине восьмого утра
умерла.
Или когда влево-вправо
в кювет лавой
чувств, у меня просто
вопрос: кто
и зачем?
Последние, святые, дни влачу,
не нужный ни врагу, ни палачу,
читатель мои книжки не читает.
Толпу влечёт лишь то, что по плечу,
воск рабски оплывает под свечу.
Творца ж никто не видит и не знает.
Всё возвращает любовь
к нашей земной маете.
Так странным зигзагом комета
сквозь тысячетьму возвращается к Солнцу.
Ухожу в пустыню, в бездну,
но светла моя дорога.
День был краток, как возмездие,
что ж ещё? я жил, как боги.
День до творенья,
после творенья день.
Ночь растеклась
на пошлость и на милость.
От солнца опустилась тень
на мир. Что, собственно, случилось?
Ушедшее, что звук пустой,
вчера, сегодня, завтра – всё ничто,
начало и конец – не всё ль равно?
Что было, не было – всё было сном.
В творенье спит уже уничтоженье,
как в полноте рождается лишенье.
Всё нечто есть дурная бесконечность.
Абсурд – вот что единственно и вечно.
***
Город. Германия.
Майна. Вира.
Ангел кемарит
над кружкой пива.
Где не знала рука,
нога не бродила,
Мефистофель и К°,
шатенка, блондинка.
Окна размыты,
пьяна Маргарита,
тошнит фрау.
Гёте. Фауст.
Художник горит свечой
с обоих концов.
Стремительно и ярко.
с лицом и слезами
Скрючившись, дрожа и
смеясь от боли,
он переходил черту.
«Другого раза не будет», –
кривились его губы,
а глаза с забитыми в них гвоздями
растекались слезами по зеркалу
и умирали в последнем
рисунке художника
углем по белой странице
томика стихов Ду Фу.
***
А тем, кому хорошо,
мы ничего сказать не можем (Гессе).
А те, кому это сказано,
знают это.
А тем, которые не видят,
и не надо понимать этого.
И лавкам пустым
я буду рассказывать о
том, что, прислушайтесь, есть
Он.
От боли своей,
от вашей любви
ушёл бы спеша.
Но смерть страшна
и шепчет: «Живи».
Постучите ко мне в гроб.
***
«Смерти нет»,-
сказал Шопенгауэр
и спокойно умер.
У вас были слова,
но вы молчали.
У нас есть уши,
но мы не слушаем.
Молчат века,
молчат люди.
