За последнее время она уже перестала бояться Надежды Александровны. Больше того: она все время беспокоилась и заботилась о Думчеве и все старалась как могла ради гостя.
— Чему ж тут удивляться, Сергей Сергеевич? — повторила она. — Ведь это советская власть!
И тут только Надежда Александровна узнала, что Сергей Сергеевич пробыл, подобно Робинзону, не встречая все эти долгие годы ни одного человека, в какой-то неведомой стране. Но в какой? Она хотела об этом спросить, но боялась тревожить и беспокоить Думчева.
О, как долго и как много ей придется говорить и рассказывать, пока она поможет Сергею Сергеевичу понять новую жизнь!
Начала она с пионеров, которых он видел в этот день, и перешла к тому, что произошло в нашей стране.
И странная, неожиданная улыбка какой-то особенной, глубокой, сосредоточенной радости преобразила и осветила лицо Сергея Сергеевича. Надежда Александровна посмотрела на него и вдруг узнала и вспомнила эту, улыбку. И вспомнился ей далекий летний полдень.
Как хорошо она помнит этот полдень!
Они сидели тогда у окна и смотрели на широкую степную дорогу. Воздух был зноен и точно остановился. Все живое умолкло, спряталось, притаилось. Из городка не доносилось ни звука. Д степь замерла и молчала под солнцем. Такая тишина в степи бывает тогда, когда
И вдруг Думчев стал прислушиваться. И улыбнулся вот такой же улыбкой, совсем как сейчас. Булай тихо спросила Сергея Сергеевича, чему он улыбается.
А он ответил:
— Я слышу набат… И я улыбаюсь этому набату.
Она подумала: он шутит! Ни звука кругом! О каком набате говорит Сергей Сергеевич и почему он улыбается?..
И его слова навсегда остались в ее памяти. Думчев. говорил:
— И дни и ночи я жду, все жду, что народ ударит в набат и свергнет царей, и теперь в этой тишине я это ясно себе представил. И вот я слышу, как из грядущего дня сюда плывет, плывет этот набат… Я и песню слышу, совсем веселую… песню освобожденного народа… Хотите, я ее сыграю вам на скрипке?
Об этом вспомнила теперь Булай.
Думчев улыбался сейчас совсем как тогда. И все мягче и светлее становилось его лицо, все радостней шептал он:
— Может ли быть? Может ли быть?..
А когда Булай заговорила о годах войны, губы Думчева дрогнули, подбородок задрожал. Булай рассказала о победе, о восстановлении страны, о восстановлении их города Ченска.
— Знаю! Сам видел! Поют! И все понимаю! Знаю!
И слова эти прозвучали у него так искренне, так страстно и горячо, будто он узнал, признал что-то очень знакомое, близкое и родное, будто он увидел то, с чем давно сжился в своем воображении, с чем сроднился в своих думах, еще тогда, давным-давно. Столько было правдивости в этом его восклицании: «Знаю, знаю!», что Надежда Александровна подумала: уж не подшутил ли Сергей Сергеевич, когда говорил, что жил в какой-то необитаемой стране много-много лет?
Думчев вскочил с кресла и радостный помчался в гостиницу ко мне.
Итак, мы разминулись.
Я шел в это время из библиотеки в гостиницу. Надо взять чемодан и уехать наконец из этого города.
«Не забыть бы переложить вещи в чемодане… рукопись… оба экземпляра… на самое дно…» вспомнил я, уже подходя к гостинице.
Все чаще и сильней дождик. Надвигался с моря туман.
Гостиница. Ключа в шкафчике на обычном месте не видно.
Я распахнул дверь в свой номер, но тут же замер у двери.
Ярко горела лампа. Было тихо. Но где же рукопись Думчева?
На столе ее не было.
Она исчезла, пропала из номера.
Завертелись в моей голове мозги от фантазий.
— Товарищ! Дежурная по гостинице! Кто был в моем номере?
— В каком номере?
Девушка продолжала читать:
— «О любимая! — вскричал виконт. — Остановись на миг!» Но герцогиня прошептала: «Несчастный, забудь меня навсегда!..»
— Товарищ!
— Сейчас! Только дочитаю: «…Никогда! — горестно ответствовал виконт. — Иссяк родник забвенья! Нет сил забыть…»
Я положил руку на книгу и прикрыл страницу.
— Ах, это вы! — подняла наконец на меня глаза дежурная. — Если бы вы знали, какой это чудесный роман!
— Так кто же был в моем номере?
— Ах, кто был?.. Я дала ключ от номера седьмого тому гражданину из Москвы, Нестерову, он все уезжал, уезжал и так и не уехал. Потом снова сказал: «Я уезжаю», и опять вернулся.
— Вы говорите обо мне?! Я уходил в библиотеку. Ключ сдал вам. Только что вернулся, а ключ в двери торчит. Кому вы давали ключ? Кто вам его не вернул?
— Ах, значит это были не вы!.. «Герцогиня подняла свои дивные голубые очи: «Виконт! В звуках ваших роковых слов…»
— Так вы не знаете, кто был в моем номере?
— Простите! Вспомнила! Такой почтенный человек приходил к вам, — сказала она. — Вот я и дала ему ключ!
Что ж ему, в коридоре ждать? Вежливый такой. Ничего плохого от таких не бывает.
Я вернулся в номер и нашел записку.
«Мой друг!
