На часах уже четверть третьего. Накамура со вздохом вернулся в отдел пресмыкающихся. Миэко нигде не видно. Слегка развеселившись, он раскланялся с ящерицей, которая оказалась у него перед глазами. Со времён Мэйдзи эта большая ящерица вечно держит во рту маленькую змейку. Вечно, – но он-то не собирается быть здесь вечно. Самое позднее в полтретьего он, не медля ни секунды, уйдёт из музея. Вишни ещё не цветут. Но перед Рёдайси, на ветках деревьев, сквозящих в облачном небе, уже появились алые бутоны. А ведь нужно признаться, что пройтись по этому парку гораздо приятнее, чем идти куда-то с Миэко…
Двадцать минут третьего! Ещё только десять минут подождать – и всё. Подавив в себе желание уйти немедленно, он стал прохаживаться по залу. Ящерицы и змеи, оторванные от своих тропических лесов, странным образом напоминали о преходящести жизни. Может быть, это был символ. Символ его любви, утерявшей прежний пыл. Он был верен Миэко. Но за полгода она превратилась в совершенно неузнаваемую дрянную девчонку. Это она виновата в том, что в нём уже нет прежнего пыла. Или, по крайней мере, в том, что он утратил иллюзии на её счёт. И дело совсем не в том, что она ему наскучила…
Как только наступила половина третьего, Накамура собрался выйти из отдела пресмыкающихся. Однако не успев дойти до дверей, резко повернулся на каблуках. Может быть, вот-вот Миэко войдёт, и они разминутся. Тогда будет жаль её. Жаль? Нет, не жаль. Он будет страдать не от сочувствия к ней, а скорее из-за собственного чувства долга. И чтобы это чувство долга не мучило, надо подождать ещё десять минут. Да нет, она всё равно уже не придёт. Жди её или не жди, но сегодняшний вечер он, видно, сможет провести в своё удовольствие…
В отделе пресмыкающихся и теперь по-прежнему тишина. Сюда ещё не заглянул ни один посетитель. И только веет холодноватым запахом инсектицидов. Накамура начал злиться на себя. Миэко всё же дрянная девчонка. Но его любовь, наверно, ещё не совсем остыла. Иначе он бы давным-давно ушёл из музея. И пусть жар его души остыл – влечение, видимо, осталось. Влечение? Но это не влечение. Вот и сейчас – судя по его поведению, получается, что он и в самом деле любит Миэко. Она подбрасывала ногами подушки. Но ноги у неё белые-белые, к тому же пальчики на ногах грациозно согнуты. А как она в тот момент засмеялась – ему вспомнился её смех и то, как она склонила шейку.
Два часа сорок минут.
Два часа сорок пять минут.
Три.
Три часа пять минут.
Вот уже десять минут четвёртого. Чувствуя, как холод забирается под его тонкое весеннее пальто, Накамура покинул безлюдный отдел пресмыкающихся и стал спускаться по каменной лестнице. Всегда сумрачной, как при заходе солнца, каменной лестнице.
В тот же день в вечернюю пору, когда уже зажглись фонари, Накамура, сидя в углу кафе, разговаривал с приятелем. Приятель его – студент Хорикава, собирающийся стать писателем. За чашкой чая они спорили об эстетической ценности автомобилей, об экономической ценности Сезанна. Когда эта тема была исчерпана, Накамура, поднося огонь к сигаре с золотым обрезом, рассказал о событиях этого дня, почти как историю о ком-то постороннем.
– Дурак я, правда? – закончив свой рассказ, как бы равнодушно прибавил Накамура.
– Ну, глупее всего считать себя дураком. – Хорикава беспечно улыбнулся. А потом вдруг, словно декламируя, произнёс: – Ты уходишь. В отделе пресмыкающихся тишина. И вот… Времени даже ещё совсем не прошло, на часах всего четверть четвёртого, и вот туда вбегает побледневшая школьница. Там, конечно, нет посетителей, нет вообще никого. Она долго неподвижно стоит в окружении змей и ящериц. Там, наверно, быстро сгущаются сумерки. Скоро наступит время закрытия музея. Но школьница всё стоит и стоит… Представить себе всё это, – просто как в романе. Однако этот роман не слишком-то впечатляет. Миэко ещё ладно, но вот её-то как угораздило выбрать в герои романа тебя?
Накамура усмехнулся:
– Миэко, представь себе, тоже толстая.
– Неужто толще тебя?
– Ну что ты мелешь! Я, действительно, вешу двадцать три кана пять моммэ[32], а Миэко, наверно, около семнадцати кан.
И вот пролетело десять лет. Накамура служит сейчас, кажется, в берлинском отделении Мицуи. Миэко в конце концов, по-видимому, вышла замуж. Как-то писатель Хорикава Ясукити случайно обнаружил её на обложке новогоднего номера одного женского журнала. На фотографии она с тремя детьми, среди которых и мальчики, и девочки, стоя перед роялем, счастливо улыбается. И вес её – то, чего Ясукити втайне опасался, – вес её явно уже перевалил за двадцать кан[33].
…Дождь всё ещё шёл. Покончив с обедом, мы, испепеляя папиросу за папиросой, перебрасывались новостями о токийских приятелях.
