Лучший из всех японцев, Момотаро, и его слуги – собака, обезьяна и фазан – впрягли в повозки с сокровищами чертенят, взятых в заложники, и с триумфом возвратились на родину… Это хорошо известно каждому японскому ребёнку. И всё же жизнь Момотаро не была счастливой. Чертенята, осмелев, убили сторожившего их фазана и сбежали обратно на Онигасиму. Но этого мало. Оставшиеся на острове черти время от времени переправлялись через море и то пытались убить спящего Момотаро, то поджигали его дворец. Во всяком случае, обезьяну, как утверждают, убили по ошибке. Момотаро лишь тяжело вздыхал, когда на него обрушивалось очередное несчастье.
– Как я страдаю от мстительности этих чертей!
– Действительно негодяи, – забыть о благодеянии хозяина, даровавшего им жизнь, – причитала собака, участливо глядя на скорбное лицо Момотаро.
А в это время на побережье Онигасимы молодые черти, облитые светом прекрасной тропической луны, делали из кокосовых орехов бомбы, чтобы добиться независимости своего острова. Они забыли даже о любви к прекрасным юным ведьмам и работали молча, мрачно сверкая огромными, как плошки, глазами…
В неведомой людям глухой чаще далеко в горах и теперь, как и в старину, растёт вознёсшееся в заоблачную высь огромное персиковое дерево, сплошь усыпанное плодами. В горную реку упал и уплыл по ней, как известно, только тот, один персик, в котором был Момотаро. Но в растущих на дереве плодах спит несметное множество будущих героев. Когда же на ветке персикового дерева снова появится огромный священный ворон? Да, в растущих на дереве плодах спит несметное множество будущих героев…
Накамура, студент университета, ощущая под тонким весенним пальто тепло собственного тела, поднимался по сумрачной каменной лестнице на второй этаж музея. Налево от лестницы находился отдел пресмыкающихся. Прежде чем войти туда, Накамура взглянул на свои золотые часы. К счастью, стрелка ещё не добралась до цифры два. Вопреки его опасениям ему удалось не опоздать, но, подумав об этом, он ощутил не облегчение, а нечто вроде потери.
В отделе пресмыкающихся тишина. Даже посетители тут сегодня не бродят. Лишь чувствуется холодящий запах инсектицидов. Накамура оглядел комнату и потянулся, глубоко вздохнув. Потом остановился перед удавом из южных стран, обвившимся вокруг толстого сухого дерева в просторном стеклянном шкафу. Ещё прошлым летом они с Миэко выбрали местом своих встреч именно этот зал музея. И вовсе не потому, что у них были какие-то нездоровые пристрастия. Пришлось предпочесть именно это место, просто чтобы избежать посторонних глаз. Парки, кафе, вокзалы – всё это приводило в смущение таких застенчивых людей, как они. Особенно, наверно, смущалась Миэко, совсем недавно переставшая носить кимоно детского покроя. Они чувствовали бесчисленные взгляды на своих спинах. Нет, не просто чувствовали – эти чужие взгляды словно проникали им прямо в сердце. Но когда они приходили в этот отдел – на них некому было смотреть, кроме чучел змей и ящериц. И если они иногда сталкивались с посетителями или служителем, на них смотрели разве что мельком.
Свидание назначено на два часа. И стрелки часов как раз показали ровно два. Не может быть, чтобы и сегодня ему пришлось долго ждать. Думая об этом, Накамура прошёлся по залу, разглядывая экспонаты пресмыкающихся. К сожалению, сердце его отнюдь не прыгало от радости. Скорее он чувствовал что-то вроде покорности долгу. Уж не наскучила ли ему Миэко – ведь у других мужчин так бывает? Но ведь скуку всегда рождает однообразие. А сегодняшняя Миэко, к счастью ли, к несчастью ли, совсем не та, что вчерашняя. Вчерашняя Миэко, обменявшаяся с ним лишь кивком в поезде на линии Яманотэ, была благовоспитанной школьницей. Да что вчерашняя, даже та Миэко, что впервые с ним вместе отправилась на прогулку в парк Инокасира, была воплощением какой-то милой, тихой беззащитности…
Накамура снова взглянул на часы. Пять минут третьего. Поколебавшись, он двинулся в соседнюю комнату, в отдел птиц. Канарейки, золотые фазаны, колибри, красивые чучела птиц всех размеров разглядывали его сквозь стекло. И от Миэко остался лишь остов, как у этих птиц, она утратила свою сердечную прелесть. Он очень хорошо помнит: когда они встретились в прошлый раз, она непрерывно жевала резинку. А ещё до этого, во время встречи, она, не умолкая ни на секунду, напевала оперные арии. Особенно его удивила Миэко во время их свидания месяц назад. Она совсем уж расшалилась и в конце концов принялась подбрасывать подушку ногой до потолка – это она называла играть в футбол…
