На счастье Ивана, рядом с ним в плетне оказалась спасительная дыра, в которую он нырнул, успев перед этим пальнуть из своей винтовки в сторону мотоциклов, но потом свист пуль заставил его упасть в высокую сухую траву заросшего огорода. Он слышал, как там, ещё за плетнём, кто-то вскрикнул и упал, сражённый пулей, а потом, несмотря на свист пуль, на треск расцепляемого пулями плетня, на летящие от него щепки, срезаемые стебли травы, бросился к видневшемуся углу сарая. Заскочив за сарай, Иван развернулся и успел сделать ещё два выстрела из-за угла сарая по мелькавшим каскам немцев, а затем, не увидев никого из своих, бросился в сторону леса. Сарай и другие постройки удачно прикрывали его, и он, благополучно добежав до леса, нырнул в первую попавшуюся ложбинку, заросшую кустами и багульником. От быстрого бега сердце колотилось, бешено отдаваясь в груди. Он, захлёбываясь и положив голову на руку, глотал воздух и хватал, хватал и хватал ртом живительный воздух. Когда Иван пришёл в себя, то услышал справа от себя стрельбу и осторожно выглянул из своего укрытия. По полю, в метрах пятидесяти от него, бежал, припадая на одну ногу, политрук Воронов, а наперерез ему мчался мотоцикл с двумя немецкими автоматчиками, а чуть дальше и сзади – ещё один мотоцикл с ручным пулемётом на коляске. Немецкий пулемётчик дал короткую очередь, и Воронов упал, потом поднялся и уже беспомощно стоял, и смотрел на подъезжающих немцев. Иван подтянул к себе винтовку, намереваясь хоть как-то помочь политруку, но обнаружил, что у него остался всего один патрон. Было понятно, что этот патрон ничего уже не мог решить.
Немцы, догнавшие Воронова, решили, видимо, поиздеваться над политруком. Один из них, подойдя к нему, потянулся рукой к медали, висевшей на груди политрука, но Воронов резко отстранил её, процедив сквозь губы:
– Не трожь, гад, не твоё!
Свирепое лицо политрука выражало такую лютую ненависть к этому фашисту, что тот на секунду опешил, но потом рявкнул: «Шайсе!» – и в упор выстрелил из шмайсера. Потом злобно сорвал с гимнастёрки убитого политрука медаль, повертел её в руке, затем приложил к своему заду. Услышав смех своих товарищей, он, довольный удавшейся шуткой, подошёл к ближайшему дереву, не без труда прикрепил к стволу медаль и остервенело стрелял до тех пор, пока не попал в металлический кружок медали.
Галдя и смеясь, немцы развернули свои мотоциклы и уехали в сторону деревни.
Подождав некоторое время, пока удалится шум мотоциклов, Полуэктив добрался сначала до дерева, возле которого лежала искорёженная пулей медаль «За боевые заслуги», а затем, чтобы быть незамеченным, подполз к телу политрука. Воронов лежал с открытыми неподвижными глазами, смотрящими небо, грудь его была изрешечена пулями. Иван прикрыл ладонью веки политрука и пополз к лесу, потом встал и пошёл в восточном направлении.
Так он остался один. Смутные мысли терзали его душу. Он сожалел о том, что не выстрелил, но в то же время оправдывал себя тем, что это бы не помогло политруку, и, скорее всего, он сейчас так же валялся бы мёртвым. Иван раз за разом прокручивал в своём мозгу ту ситуацию, в которой оказался:
– Эх, если бы не один патрон. Да, если бы не один патрон…
Он повторял это до тех пор, пока на его пути не оказалось большое дерево с дуплом. Он остановился, размышляя, правильно ли будет, если он спрячет свою медаль «За отвагу» в этом дупле. Решившись, он поставил винтовку возле дерева и не без труда добрался до дупла, вытащил из кармана гимнастёрки завёрнутую в тряпицу медаль, положил её на дно неглубокого отверстия, тяжело вздохнул, мысленно обругав себя за это. Потом снял с шеи и присоединил к медали пластиковый пенал со своими данными и прикрыл всё небольшими палочками от сломанной ветки. Красноармейскую книжку, которая была при нём, он всё-таки решил оставить у себя.
Спустившись на землю, Иван почувствовал наваливающуюся усталость во всём теле. Все злоключения, случившиеся в течение дня, заставляли его остановиться. Он попил из фляжки тёплой и невкусной воды.
Вечерело. Пройдя ещё минут пятнадцать, он присел возле дерева и, окончательно сморенный усталостью, заснул.
Проснулся Иван от холода, пронизывающего его через солдатскую гимнастёрку.
Было раннее майское утро. Сквозь ветви деревьев едва начал пробиваться свет.
Дрожа всем телом от холода и сырости, он с трудом трясущимися руками расстегнул ширинку, почувствовав облегчение, как в детстве, после долгого и глубокого сна.
Ориентируясь на брезживший свет, он, чтобы согреться, сначала побежал, потом быстрым шагом пошёл навстречу занимавшемуся рассвету.
Когда почти уже рассвело, Иван увидел просеку, по которой шла накатанная лесная дорога. Он пересёк дорогу и, пройдя ещё немного, за деревьями увидел стоящую тентованную грузовую машину. Полуэктив быстро пригнулся, спрятавшись за ближнюю сосну. Он всматривался сквозь деревья, намереваясь взять немного в сторону от машины. Было непонятно, что это за машина, наша или немецкая, есть в ней кто-нибудь или нет.
Но вдруг за спиной раздался окрик:
– Хенде хох!
