– Бери хоть всё, сейчас выпишу тебе мандат. Пришли к вечеру кого-нибудь забрать бумагу.
К вечеру книги уже грузились в машину, привезшую ему мандат, и довольный Леонид Петрович отправился на ней в Москву со своим ценным грузом.
Наверно, ужаснее этого дня в морозном феврале 1937 года, а скорее даже этой ночи, не было в жизни никого из нас: моих хозяев, их детей, их бабушки и даже меня. Вечером мы легли, как обычно, спать: первую уложили Люсю, затем и Игорёк, умывшись на ночь и поцеловав маму, пошел в кровать, а родители на кухне после вечернего чая играли в шахматы. Они могли засидеться и допоздна над какой-нибудь партией. В квартире было тихо, только маятник высоких напольных часов за дверью большой гостиной глухо отсчитывал время: тик-так. Я тоже пошла к себе и легла.
В четыре часа утра в дверь позвонили, затем стали стучать. Мы все спали, поэтому нужно было время, чтобы кто-то встал и спросил, что происходит. Я спала у себя, но тоже проснулась от звонка и стука: моя комната в начале коридора. Я услышала переговоры через закрытую дверь, потом то, как Леонид Петрович отпирает ее и входят какие-то люди, поэтому встала и вышла в халате в коридор посмотреть, что случилось. Вижу, он с побледневшим лицом читает какую-то бумагу, потом беспомощно смотрит на жену, и бумага падает из его рук.
– Это арест, – говорит он, – и обыск. Они из НКВД.
Ольга Николаевна зарыдала, закрыв рот ладонью. Она бросилась к мужу, чтоб обнять его, но человек в кожаной куртке перехватил ее и сказал:
– Гражданочка, не положено. К арестованному подходить нельзя. Соберите ему вещи.
В это время остальные люди, вошедшие в квартиру и одетые в штатское, молча разошлись по разным комнатам, зажигая свет и начиная обыск. Дети проснулись. Игорь вышел заспанный из своей комнаты:
– Что случилось? Кто эти люди?
Слышно было, как Люся ругалась на тех, кто вошел к ней:
– Убирайтесь отсюда! Не смейте ничего трогать! Мама!
Во всех комнатах незнакомые люди открывали шкафы, выдвигали ящики, вещи летели на пол. Я обняла Игоря и пошла с ним к Люсе в комнату, чтобы попытаться успокоить детей.
– Вы куда, гражданка? Вы кто, кем приходитесь арестованному? Документы! – скомандовал один из них.
Я объяснила, предъявила документы, и тогда меня всё же пустили к детям, но не разрешили выходить из комнаты. Я сидела на Люсишкиной кровати, обняв обоих напуганных насмерть детей, и молча то целовала их, то гладила рукой по головам. Мне и самой было страшно. Они оба прижались ко мне крепко-крепко, Игорёк плакал, размазывая слезы, Люся вцепилась в меня мертвой хваткой своих музыкальных пальчиков, ничего не говоря, но я слышала, как стучат дробью ее зубы. Как мы эту ночь пережили, я не знаю.
Мы долго сидели обнявшись, потом услышали, как хлопнула дверь, и через некоторое время в комнату медленно вошла Ольга Николаевна. Губы у нее были белые, а взгляд какой-то отрешенный. Она остановилась у косяка двери и без сил прислонилась к нему. Дети кинулись к ней и обняли.
– Они ушли, – проговорила Ольга тихо, – и папу увели. Что теперь будет? – спросила она и посмотрела на меня.
Ну что я могла ей, несчастной, ответить? У меня в глазах стояли слезы. Мы все медленно пошли по растерзанной квартире в родительскую спальню. За окнами уже начинался новый день, ничего хорошего нам не суливший. Ольга Николаевна легла на кровать в чем была, мы тоже легли рядом, прижались к ней своими телами и так пролежали долго. Час? Два? Три? Я даже не знаю…
Наутро дети в школу не пошли, а хозяйка не пошла на работу. Она позвонила Софье Абрамовне в учительскую ее школы и попросила, чтоб та срочно приехала на квартиру к сыну. Всё валилось из рук, все от ужаса происшедшего и от усталости были вялыми, и никто не знал, что делать. На такси приехала бабушка Соня, я ей открыла дверь и разрыдалась у нее на плече. Я ни разу так не плакала со смерти Петра Игнатьевича. Во взглядах всех домочадцев, когда мы смотрели друг на друга, читалось одно: «За что?»
Мы целый день были дома, никуда не выходили. И следующий день тоже. Как ни странно, Люся себя чувствовала сносно, обострения болезни не было. Я всё время находилась то с детьми, то с Ольгой. Слышала, как Софья Абрамовна куда-то несколько раз звонила, но ситуация не стала от этих звонков яснее. Она сказала Ольге, что той надо позвонить на свою работу и работу мужа. Та только покачала головой и опять заплакала. Софья Абрамовна вздохнула, встала и пошла звонить сама.
